Пертурбация

      Комната жёлтого цвета. То ли потому, что кто-то приобрёл такие отвратительные обои, то ли оттого, что торшер работал ужасно. В комнате немного душно, пахнет сыростью, однако владелица не придает этому значения.       Она занята записями, взятыми на дом: пыталась их переосмыслить и упорядочить. Мона часто работала дома, поскольку в последнее время увеличилось количество людей с депрессиями и деструкциями личности. Она психотерапевт.       На стене, рядом с окном, висит несколько фотографий, запечатлевших бойцовское прошлое Моны. Вполне возможно, если бы не некоторые обстоятельства, она бы смогла стать кем-то ещё. Впрочем, пропуск в закрытый бойцовский клуб, лежащий в тумбочке, затёрт.       Двуспальная кровать со скрипучим матрасом стоит посередине комнаты, чтобы в любой момент можно было перевернуться и очутиться рядом с книжным стеллажом. Мона находила это практичным, особенно после того, как её письменный стол прогнил — и его пришлось выбросить.       Рядом с кроватью стул, где остывали остатки ужина: разогретые в духовке полуфабрикаты со специями пахли аппетитно. Мона редко баловала себя такими изысками и больше предпочитала перекусывать на работе в столовой. Возможно, поэтому на одежде Моны нет пятен: пачкаться некогда. И нечем.       Махровый халат на ней свалялся и покрылся катышками, в остальном пригодный. Под ним — спортивные штаны с символикой борцовского клуба. Серая, как будни обывателя, майка облегала небольшую упругую грудь. Плечи Моны привлекали больше внимания: широкие и сильные. Она прекрасно иллюстрировала женщину, способную подменить любого атланта на его нелёгком поприще.       Мона Крауц жила на съемной квартире в неблагополучном районе. Платила хорошо, но зачастую сын хозяина квартиры захаживал к ней с целью получить чего-нибудь сверху. Тот факт, что Крауц была на голову выше его и шире в плечах, ранил мужское самолюбие, потому он всегда старался найти предлог, чтобы самоутвердиться. Например сейчас, в десять часов вечера, он решил постучаться к ней с битой, чтобы поколотить хотя бы что-нибудь и как-нибудь Мону запугать.        Грязно ругнувшись и взяв пиво из холодильника, женщина подошла к двери и посмотрела в глазок. Она потёрла переносицу, бесшумно вздохнув.        — Чего тебе, Стэн? Я отдала твоему отцу всё, что ему причиталось.        Послышался дрожащий, но требовательный ломающийся голос.        — Я хочу больше! — и дверь сотряслась от удара битой.        Моне это не понравилось, потому что после недавней череды ограблений, когда и её квартиру попытались обчистить, она устанавливала новую за свой счёт. Она отхлебнула немного пива и поставила его на тумбочку возле двери, доставая из ящика отвёртку.        — Предупреждаю, Стэн, ещё один удар, и ты пожалеешь, что сюда пришёл, — она крепко сжала отвёртку, уже представляя, что расколет череп парня, как грецкий орех. Потом выбросит недомерка из окна, сымитировав несчастный случай.        — А я не один! — горделиво усмехнулся парень, наконец вышибая дверь, позже с грохотом ударившуюся об стену.        Вне себя от злости, Мона увидела, что сказанное было правдой. Рядом с ним стояли двое мужчин покрупнее, один из которых был темнокожим вышибалой из клуба неподалёку. Она оценила способности Стэна располагать к себе. С другой стороны стоял сосед с первого этажа, который обрёл свою форму благодаря обучению в полицейской академии. Так что Стэн не испугался, когда увидел разъярённую Крауц с отвёрткой в руке. Наоборот, он постучал битой по дверному проёму, не зная, что в данный момент испытывает судьбу.        — Или мне взять с тебя не только деньги? Классные сиськи, — бросил Стэн, пропуская своих братков в квартиру.        В этот момент будто крохотная капелька приземлилась в переполненный сосуд.        Удар получился настолько крепким, смачным и точным, что Стэн отлетел в противоположную дверь. Она треснула. Отвёртка уже не требовалась. Быку показали красную тряпку. Темнокожий вышибала припёр Мону к стене в ванной, приподнимая над собой и хватая за горло, но Крауц схватила с раковины спрей для волос и щедро брызнула им в глаза мужчине. Яростно зарычав, он резко отбросил Мону и с животным воем рухнул в ванную, оборвав скользкую от плесени штору.        В коридор выскочила соседка, в дверь которой так смачно врезался Стэн. Это была старушка лет шестидесяти, у которой сбежала испуганная кошка и теперь бегала по квартире Моны. Причитая и всплёскивая руками, она искала телефон, чтобы вызвать полицию. Крауц не стала вмешиваться. Глазами она поискала другого, несостоявшегося полицейского. Тот рисковать не стал и сделал ноги.        Когда приехали копы, темнокожий сделал попытку сбежать. Вышло так, что из-за не восстановившегося зрения, он упал с лестницы прямо под ноги блюстителям порядка. Со всех свидетелей сняли показания, а Крауц с натянутой и сдержанной улыбкой пыталась выглядеть как можно более испуганной, что все истолковали как обыкновенную скромность. Впрочем, боли в спине у неё не прошли и наутро, а на костяшках красовались четыре красных пятна от костлявой щеки Стэна.        «Что за кусок дерьма», — подумает Мона, когда к ней придёт его отец и заберёт в качестве залога на лечение новенький тостер. Она бы с огромным удовольствием размазала арендодателя по стене, однако по тюрьме она не скучала. Как и по невежам-надзирателям, обожающим превышать свои полномочия. Последствием одного из таких случаев служил шрам у неё на скуле. Это — символ её импульсивного, стойкого характера, когда Мона была неопытна, горяча и идейна.

***

       Утро выдалось таким, будто ничего не произошло. О вчерашнем напоминали саднящая боль в руке и ноющая поясница, которую Крауц намазала охлаждающей мазью, понадеявшись на облегчение. Тосты было готовить негде, так что на сковороде шкворчал хлеб в масле. Кофеварка бурчала и накрапывала напиток крохотными каплями. Газета уже лежала на столе.       Крауц облачилась в стандартный офисный костюм. Встала на туфли с каблуками. Разумеется, сильные ноги выглядели странно, и коллеги перешёптывались о том, что Мона — в прошлом какой-нибудь Майк, приехавший покорять их великую капиталистическую страну. Крауц слышала об этом, но, чтобы и впредь иметь возможность жарить хлеб под крышей над головой, ничего не предпринимала. В этом ей помогали седативные средства, которые она сама себе прописывала для обуздания вспышек гнева.       Другие утверждали, что она настоящая фурия. Огненноволосая, кудрявая, со жгучими карими глазами, она внушала странное чувство, заставляющее следовать её указаниям беспрекословно. С такими она иногда могла сесть рядом и допить свой кофе. Не обращая ровно никакого внимания на таких людей, она любовалась безжизненным пейзажем серого города, согретого лучами тусклого солнца. Смотрела она жадно, будто имела над ним власть.        День начался спокойно. Крауц поинтересовалась у секретарши, нет ли каких-нибудь перемен в расписании, и вошла в свой кабинет, который был гораздо роскошнее квартиры. Крепкий, основательный письменный стол, за ним — кожаное кресло. Стеллажи с редкой психиатрической литературой, переходящей из рук в руки. А за спиной — огромное окно, позволяющее отвлекаться на всё тот же безрадостный пейзаж. Мона неохотно села в кресло и начала приём, закурив с разрешения пациента.        До обеда не было ничего особенного. Многих беспокоили депрессии, вызванные игнорированием собственных потаённых желаний, которые Мона настойчиво рекомендовала реализовать. Встречались неврозы, выражающиеся тремором рук, однако это уже лечилось медикаментозно. Разговоры с пациентами Крауц с каждым днём надоедали всё больше, потому что шли по кругу, и это походило на лабиринт, из которого невозможно выбраться.        После обеда, когда Мона вернулась из столовой чуть добрее, в кабинет вошла молодая девушка, привлёкшая к себе внимание. Это была бледная брюнетка с розоватыми губами и выразительными тёмными глазами. Под белой блузкой слегка просвечивал кружевной лиф того же цвета. Мона заметила его после того, как перестала рассматривать ключицы. Девушка была высокая, статная, с широкими бёдрами. Она немного сутулилась, будто не осознавая собственного очарования. На её шее будто висела невидимая табличка: «Я несчастна». Крауц предположила, что её проблемы самые заурядные, и почти не ошиблась.        Люциана Моргенштерн, как оказалось, была дочерью известного банкира. Страдала из-за распрей с мужем — итога брака по расчёту. Авторитет отца был для неё настолько сильным, что она даже переборола страх перед психотерапевтом, хотя утверждала, что ей это совершенно не нужно.        — Я здорова, — без особой уверенности в голосе произнесла Люциана, заправляя прядь волос себе за ухо и глядя куда-то в сторону. — Можете не тратить на меня времени. Я отсижу здесь отцовские деньги и уйду.        — Однако у него была причина для того, чтобы вы просиживали здесь это кресло, — произнесла Мона, выдыхая сигаретный дым и продолжая препарировать пациентку взглядом. — Поверьте, оно таких денег не стоит. Сеанс длится полтора часа, и мы можем интересно провести это время за беседой. Расскажите мне о себе, — она протянула пачку Люциане, и та с благодарностью взяла сигарету.       Засмолив, Моргенштерн будто расслабилась. Она ожидала холодного приёма и разных ужасов из фильмов про психбольницы.        — Моя фамилия говорит сама за себя, — вздохнула девушка. — Ужасно, когда слава идёт наперёд. Деньги — это не плохо, но я бы предпочла жить обычной жизнью. Чтобы не было всего этого кошмара. Чтобы не было этого чёртового брака, — вымученно произнесла она.        Когда Люциана подняла руку, чтобы затянуться, Мона увидела на запястье следы от побоев. Всё в облике дочери банкира было изящно и гармонично, кроме синяков, которые она тщетно пыталась спрятать. Из-под юбки выглядывала намечающаяся стрелка на колготках. На полах пальто, висящего на вешалке, красовалась грязь. В городе дождя не было давно.        — Расскажите о вашем муже.        — В этом нет необходимости, доктор, — Моргенштерн отправила окурок в пепельницу, наклонившись к столу, и Крауц почувствовала сладкий запах тонких духов. Вместе с животным желанием вцепиться в её длинную бледную шею.        — Он неисправимый ублюдок, — продолжила она. — Поначалу он был галантен, ведь без моего соглашения браку не бывать, а значит, его семья не выбралась бы из долгов. Однако, когда проблемы оказались решены и я переехала жить к нему, начался худший период моей жизни. Он жаловался моему отцу, что я плачу после оргазма. Если бы это было главным… То, что он гуляет с разными шлюшками и дарит им цветы, тратится на дорогие машины для них, забирая деньги из общего бюджета, в расчёт не берётся, — на последней фразе голос Люцианы дрогнул; она проглотила очередной ком обиды. — Я говорю это вам, потому что вам дали достаточно денег для молчания. Я устала держать это в себе, — девушка вздохнула. — Но всё это не значит, что он не получал. Однажды я вонзила ножницы ему в плечо, — Люциана улыбнулась, и по опустевшему взгляду было видно, что сейчас она жила этим воспоминанием. — Он орал так, будто я ему яйца отрезала. Хотя следовало, наверное, — Моргенштерн откинула голову, обнажая шею. Небрежный жест выдался очень выразительным.        Мона подумала, что случись это с ней, история выдалась бы короткой и трагичной для всех. Она бы вернулась на долгий срок — это точно. Когда-то ей помог отец Люцианы, который решил списать должок за дружескую услугу. Мир теснее, чем кажется.        — Вы пришли ко мне с жалобой на плач после оргазма. Я буду исходить из этого, — холодно произнесла Крауц, прикрывая тихую злость. — Я вас успокою: это нормальная реакция организма, хоть и редкая. Но вам стоило привести сюда мужа, потому что плач — продолжение оргазма, только в другой форме. Если бы он относился к вам с большей заботой, проблемы не возникло.        Люциана посмотрела на неё мрачным взглядом, закинув ногу на ногу и торопливо прикрыв стрелку тканью юбки. Под глазами у неё проступали небольшие синяки от недосыпа. Она молчала, поскольку Крауц была не первым психотерапевтом, который ей об этом говорил.        — Вы ждали чего-то ещё? — сухо осведомилась Мона.        — Пропишите мне успокоительное, и мы закончим, — немного сердито произнесла Моргенштерн.        — И позволить сбежать от проблемы? Принцесса, они неизбежны. Вы мечтаете о нормальной жизни, но, представьте себе, в ней таких проблем ещё больше. Вашим недугом будет не плач, а рэкетиры, пытающиеся ограбить вас ночью в надежде, что вы спите. Хозяин квартиры, возомнивший себя вашим сутенёром. Насильник, ждущий своего шанса в лифте. Да, чёрт побери, хотя бы эти вонючие коробки с быстрой едой, от которой несёт то ли картоном, то ли ещё каким-то дерьмом. Если вы не возьмёте себя в руки, то так и будете половой тряпкой для своего супруга. Вам надо было ножницы не в плечо ему загонять и ползать на коленях сначала перед ним, потом — перед отцом. Надо было воткнуть прямо в жопу, провернуть раза три. И спросив, как ему это нравится, собрать чемодан и уехать. Куда? Подальше от этого дерьма. К любовнику. Уверена, он есть.        — Вы понятия не имеете, о чём говорите! — вскрикнула Моргенштерн. — Как будто это так легко сделать! Вы наверняка успешная женщина, перед которой все расстилаются. Я видела, с каким уважением о вас отзывается секретарша. У вас отличный послужной список. Насколько я знаю, ваша семья была бедна. Вы не знаете, что такое деньги и почему из-за них иногда приходится прогибаться! Дерьмо, да вы наверняка даже о жизни ничего не знаете!        Пока Люциана распиналась и махала руками, Крауц почувствовала, как раскаляется кровь. Седативное будто и не было принято. Мона подошла и влепила Моргенштерн хлёсткую пощечину, обозвав ту «богатой сучкой». Слёзы застыли на лице девушки, она с трепетом посмотрела на психотерапевта.        — Как вы посмели… — пролепетала Люциана.        Крауц оскалилась и поднесла к лицу ладонь. Пахло сладкими фантазиями о мило хохочущих парижских куртизанках с перьевыми боа, напудренными лицами и драными чулками. Французская гармошка защекотала слух, карамель растеклась по языку. Люциана смотрела на Мону, поражённая её холодным властным взглядом. Игра началась.