Пертурбация

      Мона второй час слушала, как её пациент жалуется на жизнь.       Разумеется, ничего нового для истории человечества высказано не было. Женщина со скучающим видом рассматривала напольные часы, оказавшиеся полезным приобретением в плане «на что посмотреть». Репродукция «Незнакомки» неизвестного автора ей давно наскучила. За окном было очень туманно. Она раздумывала о том, что неплохо бы раздобыть денег на хорошую дублёнку: приближалась зима.        Случай пациента, считала Крауц, типичный. Подопечным был парень двадцати лет, который в начале жизненном пути себя похоронил. Безынициативный, обладатель мрачного юморка и узких джинсов. Он с упоением рассказывал о недуге, будто впервые кто-то его слушал не перебивая. Можно было сказать по небрежному виду, что юноша не пользовался большим вниманием со стороны окружающих. Зачем за собой ухаживать, когда на тебя никто не смотрит?        Мона слушала о том, как быстро разочаровался парень в жизни. Он жаловался, что не может удержаться уже на четвёртой работе, ведь условия постоянно становятся жёсткими. Чем дольше он работает, тем хуже складывается ситуация. В личной жизни тоже всё было плохо, потому что Чарльз, так его звали, жил с глухим и сварливым дедом, когда-то сильно помогшим ему в жизни. Чарльз не мог бросить дедушку, ведь это было бы так некрасиво.        И вот, тщетно пытающийся убежать от жизни Чарльз добился того, что у него много приятных сюрпризов, подаренных ему хроническим стрессом: тахикардия, частая изжога, извечная усталость. Потерю аппетита и общий упаднический настрой Мона хотела бы списать на депрессию, однако симптомы были слабыми.       На вопрос о том, чего бы ему хотелось, Чарльз ответил: «Чтобы никто меня не трогал». Психотерапевт вздохнула. Слишком много к ней приходило таких. Выращенные в домашнем садике цветочки, не приспособленные к дикой среде. Им, видите ли, не хочется ничего решать — им бы за «спасибо», и то не всегда, сразу и пуховую перину, и вкусный обед. В их мирке всегда должна быть невидимая рука, оплачивающая счета за жильё, обеспечивающая пищу и кров, решающая личные и бытовые проблемы. А им бы изливать страдания творческой души и рассуждать о бренности жизни, ведь об этом, кроме них, никто и никогда не задумывался. Жаль только, что такой руки не существовало. Впрочем, если бы она и была, может, Моне удалось бы услышать что-нибудь поинтереснее.        У Крауц чесался язык порекомендовать Чарльзу жениться на сорокалетней вдове, которая бы в нём души не чаяла, однако пришлось на первых порах выписать успокоительные. Мона втайне предполагала, что в будущем всё может ухудшиться, так что сделала заметку о транквилизаторах. Депрессия рано или поздно даст о себе знать в полной мере. Возможен и суицид. У Моны иногда случалось, что какой-то пациент кончал с собой. Это выходило из рамок стандартного сценария. Случался непредвиденный рецидив, из-за которого человек закрывал окно с другой стороны, и Крауц просто пожимала плечами, размышляя о потерянном времени.        Когда Чарльз ушёл, Мона почувствовала облегчение. Бывают люди, всем своим видом говорящие о том, насколько всё плохо, и раздавливающие своим настроением. Зато, когда такие покидают помещение, и дышится легче, и думается яснее. Мона не понимала таких рассуждений. «Бей или беги» — и ничего лишнего.        Крауц сидела в больничной столовой, когда зазвонил телефон.        — Да? — устало отозвалась она, косясь на холодный кофе с молоком.        Ответил бодрый голос Салли, её подруги, явно запыхавшейся. Он отзывался эхом.        — Мон, привет, — выдохнула она. — Слушай, такое дело… Мне тут на дно залечь надо, а я никак твою дверь открыть не могу. Ты разве не положила ключ под коврик?        Крауц хмыкнула, решив отставить коричневую жижу, и развернулась к окну, подумав, что солнечные лучи были бы кстати.        — Я уже несколько месяцев его туда не кладу. Последний раз, когда я так сделала, у меня телевизор утащили. Можешь взломать замок при условии, что потом его починишь за свой счёт. Окей? Но только если тебя там жрут заживо. Или типа того.        — Ты просто супер, — с благодарностью усмехнулась Салли, и послышался скрежет стали. Похоже, она бы это сделала и без разрешения. Она звонила, скорее, для того, чтобы дать знать о своём возвращении.        Мона положила трубку и подумала, что оно к лучшему. Салли умела и любила готовить. И будет, с кем поболтать вечером вместо того, чтобы в очередной раз рассматривать от скуки диагнозы. Телевизор Крауц не интересовал совсем. Может, дело было в том, что каналов было мало, а те, что были, рассчитывались на массового зрителя. И совсем не напрягали мозги.        По возвращении в кабинет Мона услышала возмущённые разговоры на повышенных тонах вблизи своего кабинета. Примерно там, где обычно сидела секретарша. Крауц остановилась и прислушалась.        — Слушайте, дело не требует отлагательств! Я знаю, что не записывалась, но мне очень нужна доктор Крауц! Это дело чрезвычайной важности! Срочно, слышите! — настаивала Люциана, взлохмаченная, всецело чем-то обеспокоенная.        Секретарша со сдержанностью отвечала, что необходимо записываться на приём. На предложенные деньги она отворачивалась и твердила, что так делать запрещено.        Появление Моны мало кто заметил в этой суматохе. Незримым каменным истуканом она нависла сразу над обеими, распространяя вокруг себя гневливое спокойствие. Напряжение заставило обеих замолчать. Люциана хотела открыть рот и возмутиться, на что Крауц ответила:        — Замолчите. За мной.        Секретарша хотела возразить, но одного жеста было достаточно, чтобы понять окончательность решения доктора.        Моргенштерн, попав в кабинет, облегчённо вздохнула и села в кресло.        Мона неторопливо обошла стол и села, немного откинувшись. Она рассматривала Моргенштерн, которой явно не терпелось поведать свою историю. Крауц задала закономерный вопрос:        — Что произошло?        Люциана с разрешения доктора закурила.        — Понимаете… — страдальчески начала она. — Мы с мужем поругались. Он подозревал меня в измене. Я никогда так с ним не поступала. Я назвала его кобелём, за что получила пощёчину. Это настолько вывело меня из себя, что я ударила его по голове небольшой каменной статуэткой. Я рассказываю вам это, — она помолчала, — потому что доверяю. И надеюсь, что информация не утечёт. В противном случае вы знаете, что с вами сделают.        — Разумеется, — жёстко ответила Мона. — Продолжайте, — она впилась взглядом в Люциану с жадным интересом. На что была способна эта богатенькая сучка?        — Его труп лежит в нашем доме, — сглотнув, произнесла Люциана и затянулась сигаретой. Было видно, как тряслись руки. Она не разбрасывалась длинными фразами, чтобы не показывать дрожь в голосе.        — От меня вам что нужно? — вкрадчиво поинтересовалась Мона.        — Помогите мне, — выпалила Люциана. — Я знаю о вашем прошлом. Вы умеете действовать в таких ситуациях. Если об этом кто-нибудь узнает, мне конец. А если всё буду делать я, то непременно узнают. Прошу вас!        Мона улыбнулась хищно, если не сказать — сардонически. Глаза её заблистали проклятым золотом. Люциана засмотрелась на доктора, будто сейчас перед ней восседал сам дьявол, и ей стало не по себе. Чувствуя себя доверчивой овечкой перед волчьим логовом, она перестала курить и почувствовала пробежавший по коже холодок. Глаза Моны прожигали, и Моргенштерн подумала, что могла бы воспламениться.        Глубокий голос Моны прервал тишину.        — Я предлагаю дружбу. Ведь было бы глупо просить меня об одолжении, если бы мы не были хорошими друзьями, не правда ли? — она будто победила в битве, о которой никто не знал. — И когда я помогу вам, то вы останетесь моей должницей.        Люциане стало жутко. Промелькнула мысль, что, может, и не стоило приходить сюда. Поздно идти на попятный. Она закурила следующую сигарету и, поджав губы и отвернувшись, кивнула.        — Согласна. Но, надеюсь, всё будет в пределах разумного. Мы же цивилизованные люди.        — В каменных джунглях, — с усмешкой произнесла Мона. — Джунгли стали гуще, а звери — голоднее. Ешьте или будьте съеденными.        Моргенштерн сильнее засомневалась в выборе своего помощника, однако альтернативы не было. Она писала адрес дома с ощущением, что подписывает дьявольский контракт. И когда Мона удалилась, согласившись взвалить на себя часть проблем Люцианы, то резко почувствовала себя одинокой, опустошённой и слегка — обманутой. Впрочем, тюремное будущее стало более тусклым в её глазах.

***

       Радио с хрипотцой транслировало певучий женский голос, украшавший тишину и звук мотора. Певица расписывала прелести счастливой любви, когда тернистый путь к ней преодолён, и надежды героини на то, что так всегда и останется, не напрасны. Мона ехала с открытым окном и периодически посматривала в зеркало заднего вида, усмехаясь, что кому-то нравятся такие песенки. У Крауц был старый американский шевроле, доставшийся ей от отца, который весь полнился детскими воспоминаниями.        На спинке переднего сиденья красовались следы крови, так и не оттёршиеся. Тогда Мона подралась с мальчишками, и отец посадил её на заднее сиденье, отчитывая вопреки упрямому молчанию и сухим слезам досады маленькой бунтовщицы. Впрочем, Крауц не знала, что в глубине души отец был горд своей дочкой. Когда она стала старше, они вместе охотились на кабанов в здешних лесах. Мать никак не реагировала на такое хобби своей дочери, потому что, когда малышке исполнилось пять, она уехала в Париж с любовником. Отец стоически выдержал такой поступок жены, даже не став пьянствовать. Он просто молча сверлил глазами того, кто смел его об этом спрашивать. А дочери он всё по-честному рассказал, когда той исполнилось пятнадцать. До этого актуальными были рассказы про жену-космонавта или жену-морячку. Маленькая Мона воспринимала это как красивую сказку и с грустью смеялась.        На дверце возле заднего сиденья были зарубки. Так Мона отмечала ножом каждый проведённый месяц в школе. Выросшая в неблагополучном районе с высоким уровнем преступности, она хлебнула горя, узнав, что такое школа, окружённая гетто. Отец отчитывал её за драки и пакости — больше для вида. Разумеется, он понимал, что, действуй она по-другому, — попросту бы стала чьей-нибудь шестёркой.        Также было пятно, про которое Мона не любила вспоминать. Это было последствие выпускного с большим количеством алкоголя плохого качества. На утро отец ничего не сказал.       Молчание было хуже любой ругани.        Но Крауц вспоминала отца с теплотой как наставника жизни. Возможно, к лучшему, что легкомысленная мать покинула семью. Кто знает, какое дурное воздействие она бы оказала на девочку.        Мона улыбалась воспоминаниям и всматривалась в даль ночного леса. Веяло ароматной сосновой хвоей. Она почувствовала воодушевление, насыщаясь запахом смолы и мокрой земли. В багажнике лежал труп богатого ублюдка, немного портящий семейную идиллию Моны и шевроле, однако — что делать. На дороге не попалось ни одного полицейского патруля, и дела складывались прекрасно. Крауц остановилась через несколько километров, в наиболее глухом месте.        Нести лопату и тащить труп в мешке по земле нелегко, впрочем, не впервые. Это напомнило охоту, когда удалось подстрелить особо крупного кабана. Бодрый голос отца призывал тащить тушу вместе, и Мона чувствовала себя полезной. Она знала, что если улов был хорошим, то в будущем это обещало и вкусный ужин, и новые тёплые перчатки. Или новые ботинки взамен старых, походивших на пасть раздавленного машиной крокодила.        Крауц провозилась с трупом до утра: почва успела немного подмёрзнуть, но лучшего времени для таких дел не придумать. Когда последняя горстка земли была припорошена, Мона облегчённо вздохнула, утерев пот со лба. Она не пожалела о том, что не стала слишком утепляться. С непривычки психотерапевт утомилась, не имея ни малейшего желания идти обратно к машине. Но голод и далёкие завывания волков вынудили её подняться и устало поплестись к шевроле. По пути она вспоминала очертания трупа, каким она его видела в гостиной Моргенштерн. Это был голубоглазый шатен, вполне обычный для своего социального положения. В нём не было ничего особенного. Сама Мона переломила бы ему спину если не с большой лёгкостью, то с большой вероятностью.        Вернувшись домой, Мона завалилась на кровать в одежде. Салли сочувственно хмыкнула, увидев это, и похлопала Крауц по спине. Заметив землю на ботинках, она поняла, в чём дело, и утром задала закономерный вопрос: почему Мона не решилась взять её с собой. Смягчённая чарующим вкусом кофе, Крауц выразила своё намерение так:        — Мы обещали друг другу помогать, когда возникают проблемы. В этот раз это была не моя, так что в тебе нужды не было.        Салли скептично засмеялась.        — Серьёзно! — воскликнула она. — Да чтобы ты вникала в чьи-то беды? Ты шутишь? Не поверю. И чьё бремя ты взвалила на свои плечи? Откуда такая бескорыстность?        На град вопросов Крауц ответила сдержанно.        — Цена более чем высока, Салли.        — Вы подумайте, — всплеснула руками Салли. — Ты решила торговать душами?        — Можно сказать и так. Петля моих интересов сомкнулась на шее одной особы.        Салли таинственно улыбнулась.        — Я искренне надеюсь, что она не кончит, как все твои пассии.        Крауц понимающе хмыкнула. Ей бы тоже этого хотелось. В конце концов, кто, если не она, обеспечит рост таких крепких сосен в глухом и душистом лесу.