Автобус

«разделяла нас пара шагов, но до этого дня, я не знал, что такое огонь, и что ты – из огня»

* Снег валит. В капюшон и за шиворот. В рожу и за щеку. Повсюду долбанный снег. Хер прикуришься. Глеб складывает руки вокруг сигареты в охранительном жесте и безуспешно чиркает отмороженной зажигалкой, растирает металлическую бляшку с кремнем пальцами, вхолостую – блядь, ебаная – отшвыривает фригидную паршивку в сугроб. Голубая дешевая пуля пробивает брюхо грязной глыбе. Злость нарастает. – Соловьев, мальчик мой, да у тебя же пульс на грани, как я тебя выпущу? – жопой об косяк, Нина Ванна! – Да я просто немного из себя вышел. Щас отпустит. – Подыши-ка поглубже. Бросать тебе надо, – мягкая женщина тычет ему в грудь ледяным жалом стетоскопа, отогревая металл на коже. – Считайте, что бросил, – перед глазами встает темная щель в снегу. – Не знаю, но это в последний раз, и подыши еще перед рейсом, – она отправляет черную змеюку на шею, раздвоенный хвост и круглая голова сходятся в ложбинке меж ее безразмерных грудей. Глеб кивает. – Подышу, подышу, Нина Ванна. Он выходит из медотсека и дышит – снег лезет в пазухи носа, пар лезет из пазухи рта. От пара до дыма – световой год. Блядский потрох. – Соловей, покурить есть? – Михалыч орет, подзывая к себе рукой, завернутой в драную перчатку, грязный ноготь гадко показывается сквозь ворсистую дырку. – Спички? Вместо ответа мужик хлопает себя по карманам. Прикуривают на ветру. Музыкально – в четыре руки. Дым развевается лентами. От сигарет мерзнут руки и ноги, но душа поворачивает к раю передом. Первый выдох – выдох блаженства. – Ну че, как житуха? – Михалыч поднимает рукой шапку, выскребая вопрос из-под щипаной челки. – Как Ванна? – Велит подышать, – Глеб пожимает плечами и глубоко затягивается. – Ну-ну, подышать и чай с цитрамоном да в клизму от всех смертей. – Ну хоть выпускает. – Так ты молодой, она таких страсть, как любит. – Иди ты. – К этой бабе пошел бы, – краснокожий пропоица мечтательно и похабно прикрывает глаза, белые хлопья тают у него на веках. – У тебя ж своя – лет двадцать, – сухо прыскает Глеб. – В том-то и дело! – Мудила, – Глеб бросает чинарь под ногу и наступает на него. – Здрасьте. Тонкий голосочек, что кошачий писк, блядский щебет, заставляет поднять глаза. Мать честная, приблудыш какой-то, студентик липовый: рожа, краше девичьей, тощий, как билет, прозрачный какой-то – пленкой с пачки сорвать… капля-кнопка в ухе, горит сокровищем. Хуесос малолетний. – Мать-ети, интеллигентный какой, – ржет Михалыч. – Чего тебе? – Глеб смотрит на сияющий камень в алой с мороза мочке – обхватить зубами и дернуть до крови. – Мне к Соловьеву. Соловьев давится и кашляет в кулак. Ему хочется отомстить мелкому мудаку за одну только мысль, за одно лишь видение, мелькнувшее в голове – убить падлу и в снег зарыть. – За кой хер? – На смену. Блядь. – Ну и кондукторша у тебя нынче, – Михалыч выгибает густые удивленные брови, – а мамка-то знает, что ты вместо уроков собираешься кататься в автобусах? – Я закончил школу. – Ах, он закончил... а это что тогда? – старший тычет надорванным пальцем под нос ребенку, тот прижимает тонкие красные пальцы к невидимому пушку над губой. – Что? – Молоко у тебя не обсохло, сосеныш! – и ржет, как козел на всю улицу, тогда как от шутливого оскорбления Глеба передергивает. – Как звать-то? – Митя. – Слышь: Ми. Тя, – Михалыч наклоняется к Глебу и тянет раздернутое на слоги покалеченное имя, подобострастно кривляясь. – Ну тя, Ми-тя. Соловьев, ты смотри, так все и начинается: прокатишь кружок, а потом жениться придется. – Сука. – Да не злыбься ты так, шучу я, шучу. – Съебись, отморозок. Отморозок съёбывается, выхлопывая смех, как забитый глушитель, натягивает шапку на лоб и оборачивается, отдавая честь рукой. Глеб сплевывает на снег. Митя прячет руки в подмышки. И оба они бредут к автобусу. Глеб забирается на сиденье, хлопает дверью, укладывает обе ладони на руль, упираясь локтями, и смотрит в боковое зеркало на то, как зябкий мальчишка переминается с ноги на ногу. Сука. Вот бы так и уехать. Глеб не шевелится, только зло пыхтит в лобовое стекло, пока не поворачивается на стук – приторный Митя ебашит в дверь и разводит руки в стороны, мол: в чем дело-то? В тебе, недоносок! Глеб в бешенстве бьет по кнопке, дверь отдергивается, и мелкий впрыгивает внутрь, пока Глеб заводит махину и медленно трогает с места. Смена началась пять минут назад. Блядь. Блядь. Бля-адь. * Сначала Митя бежит к каждому пассажиру, как наэлектризованный, батарея в правом верхнем углу горит полной зарядкой. В час пик он, с трудом тискаясь сквозь сельди пассажиров, все еще вдохновенно клянчит деньги в обмен на «билетики». После, в полупустом автобусе, Митя сонно клюет носом и пропускает халявщиков пять, как минимум. Три остановки подряд. Мазай хренов. Глеб изредка заглядывает в салон, как девки в святки – в зеркало. Рыжая макушка и конопатая морда – приложить бы носом об поручень – примелькались настолько, что внутри отпускает. Усталость и голод забирают свое. В конце смены они катаются в тишине, уши пухнут от сгущающейся ваты и мерного жужжанья работающей машины, темнота обнимает светящийся чертог, отстраняясь от окон, редкие пассажиры, убаюканные надвигающейся ночью, качаются в такт движению, прежде, чем совсем исчезнуть. Митя будит последнего пьяного, легко расталкивая в плечо, Глеб смотрит на них понуро, и ему вдруг делается не по себе оттого, что он не знает, доберется ли этот осоловелый мужик до дома, и, главное, доберется ли до дома тщедушный мальчик, которого – отчего-то и вдруг – страшно выпустить в ночь. Оба они выходят. Один спрашивает другого: вы где хоть живете? Собирается провожать, что ли? Ну хер вам! – Эй, тебя подвезти? И тут он глядит на него первый раз со знакомства. И только головой мотает. И рукой прощается: мол, норм, мол, счастливо, мол, до завтра. Тебе, блядь, не сказать, что ли? Глеб злится, закрывает машину и надеется, что маленького говнюка отпиздят в подворотне так, что он никогда больше не сможет отрывать билеты в общественном транспорте. * Глеб приходит на смену, у машины его поджидает тяжелая Зинаида Михална. Она подпирает плечом дверь и слегка дремлет прямо так – стоя. – Здасьте, – говорит Глеб дежурно. – А, привет, – так же бесстрастно отвечает кондукторша. Кондукторша. Нелепое сочетание букв, которого нет в мире слов, зато есть – в мире людей. Кондукторша. Дрыхнет, поди, еще. В колыбели. Глеб гонит картинки, в которых из-под белого застиранного одеяла торчат всклокоченные рыжие прядки. Спящая, блядь, красавица. И ему отчего-то хочется пожать руку утренней неприветливой женщине, которую и женщиной-то трудно назвать. За отсрочку. Он почти спокойно откатывает до пяти, потом начинаются злоебучие пробки: дерганный ритм, ступор, мат сквозь зубы на подрезающих дятлов, сильно борзого таксиста на бурой девятке хочется отпиздить и закатать под колеса: да пошел ты, мудозвон херов! – хоть бабуля всегда просила его: а ты не спускайся до них, Глебушко, – да завали, блядь! Он слишком давно – спустился. В пересменку Глеб ставит машину в десяти метрах от конечной. Ест хлеб, запивает колой – денег нет. Зинаида Михална машет ему рукой и желает на прощание счастья, Глеб только кивает головой, рот набит. * В следующий раз у автобуса его поджидает не женщина, а девочка. Мать твою. А он так надеялся. И на что? На то, что явление явится, и надеялся. На хуй, на хуй, пусть проходит. – Привет, – говорит Глеб, вышедший по такому случаю размять кости, потянуть спину, поздороваться, намотать нервы, попидорасить. Немой Митя кивает головой и своим пустым ртом. Глебу пиздец как хочется завалить этот убогий ебальник снегом, чтобы там сталось хоть что-нибудь. Хоть. Что. Нибудь. Оказывается, есть такие картинки, которые додумывать страшно. К блестящей, скрытой сейчас капле в мочке добавляются капли в ушах, тонкие линии проводов теряются в волосах. По плечи. Ебать, тебя, что ли, ни разу не били за это все? Глеб разминает шею, мотая головой, точно готовый ударить, пока Митя беспечно заходит в пустую клетку салона, снимает резинку с кисти и в одно отточенное движение вяжет волосы. Жесткие, – думает Глеб. И закрывает глаза. Привычно катают смену. На пике – он опять видит только мелькающую морковную макушку. «Наша Таня громко плачет, уронила в речку» чью-то рыжую голову. После Митя садится к окошку. И, блядь, прядет какую-то невзъебенно таинственную вязь своих мыслей. Кожа бледная. Веснушки огромные. Раскроить башку и слить макароны. Как жрать-то охота. Из живота зовет. Какой только голод его из живота не зовет. Через час Глеб ставит машину на вокзале. Поворачивается к большому окну и стучит в него, Митя вскидывает голову и таким же кивком спрашивает: чего? Водитель показывает, вращая рукой у рта, типа, обед – и еще: на выход. Открывает дверь. Растерянный Митя выходит. Глеб закрывает автобус и уверенно чешет куда-то, пока юный кондуктор толчется на месте, не зная, куда податься. – Ты, что ли, здесь и торчишь весь обед? Жмет плечами. И что это значит? – Ты ел? Что-то такое выделывает лицом – тянет только на вроде бы. – Ты, блядь, нормально можешь разговаривать? Выпучивает глаза и рот. – На хер иди. И сам уходит. Садится за руль, жмет кнопку, открывает салон, и они снова едут, едут, едут. По кругу. Так, что Глебу начинает светить эта пламенеющая голова внутри, которая одна – никуда не уходит. Радость тает, как только на Спасской подсаживается слюнявый пидрёныш, к которому мелкий козел, как баба, жмется, а потом пиздит, пиздит три прогона, не затыкаясь, и ржет. Ах ты ебок болтучий! Как Глеб злится – словами не передать, и до конца смены не смотрит в салон, хоть загорись. Пока в последний рейс на Калининской не подбирает трех разгоряченных торчков. Надо было проехать. Мимо, блядь. Тупица. Ты бы не подходил к ним, малыш. Не стоит им про билеты втюхивать. Но где ж тебе догадаться? Конечно же его задирают, такого да не задрать, Глеб и сам бы его – задрал… когда бьют в лицо, Глеб жмет на тормоз – всех мотает, и открывает двери, чтобы было куда валить, выскакивает, набирая короткий номер, и они успевают ударить Митю носком в живот: – Эй, съебитесь на хуй, пока я ментов не вызвал! – Смелый какой. – Да уж посмелее твоего. Еще раз тронешь его, я сам тебя отпизжу. – Да ладно тебе, чувак, не кипятись так. – Вышли. – Вышли-вышли. – Ты как? – (Кивок). Самому впечатать башкой об пол, чтоб слова из глотки посыпались. – Вставай, – Глеб протягивает руку (Митя кривясь поднимается), зажимает пальцами подбородок, рассматривает, – рожа у тебя завтра будет, Шараповская. Что с ребрами? – тычет рукой, Митя вскрикивает, – заговорила, русалочка, это тебе не на ножах танцевать. – Что? – Давно бы так. Садится в машину, едет к травмпункту, вдруг все-таки ребра ему хлопнули. Полчаса морозит жопу на железных стульях в ожидании, пока примут, пока выпустят. И выпускают – сделать рентген. Митя выходит от костоправа и как-то виновато улыбается. За задержку, что ли? Ох, лицо у него яблоком наливается… как можно в такое лицо бить? Один скрывается в кабинете, другой – на улице. Достает сигарету, руки почему-то ее расшатывают. Все кругом дрожит: огонек, папироска, пальцы. Затягивается глубоко, смачно, но выходит как-то смазано, даже кашляет, точно в первый раз. Потом отпускает. Возвращается, ежась. Вечный холод от этих сигарет зимой. Митя сидит на стульчике, как детсадовец. Маленький побитый щенок в коробке. И нос повесил. Бля, перелом. – Че, перелом? Тот вскидывается и краснеет, как рак, мак, и еще кое-что на три буквы. Во рту помойка, в голове тоже. – (Головой мотает). – А че тухнешь? – Я думал, ты… – Свалил. – (Кивает). – С ребрами что? – Ничего. Так, пара ушибов. Синяки будут. – Ну пошли тогда. Где живешь-то? – На Моховой. – Не слабо так. – Да я доеду. – Конечно, доедешь. – Ну, спасибо тебе. Увидимся. – В автобус садись, блядь. – Не стоит. Еще как стоит. Еще как. – Хватит ломаться, а. Краснеет пуще прежнего. – Ну?