Автобус

«веди меня в огонь»

* Глеб откатывает еще два дня, кружа по городу, как по золоченой тарелочной кромке, и к концу второй смены так трещит по швам, что дрыхнет почти все последующие сутки. Похмельный отец заглядывает к нему в комнату, перетряхивает штаны и карманы курток в поисках мелочи, пиздит какие-то копейки, перебирая в руке. Глеб не слышит. Потом мать зовет есть, а не дозвавшись, трогает лоб – он слабо отмахивается и по-настоящему просыпается только в три, в подсвеченную снегом темноту зимней ночи. Хлопья беззвучно сыплются с неба. Глеб трет лицо, подходит к окну, почесывая живот, открывает форточку, подбирает с подоконника пачку, поджигает, затягивается, выдыхает. Дым мажет тьму разбавленной серостью. * Умывается. Сон отбелил глаза, капли висят на ресницах. Глеб мажет с ладони новогоднюю бороду на скулы и подбородок, спешно бреется, споласкивается, залезает под душ – сверху сыплет горячим, и он едва не засыпает снова. На закрытых веках мелькает бледное лицо – «рыжее, рыжее, конопатое» – лицо беса проклятого. Глеб упирается ладонью в кафель и – тычась носом в сгиб локтя и пряча глаза и стыд от самого себя – повисает на вытянутой руке и начинает жестко надрачивать, готовый вцепиться зубами в кожу, лишь бы быстрее кончить. Вода все льется и льется. Он разжимает пальцы и подставляет под кран, будто может просто смыть наваждение и его смыть в закручивающемся потоке в темное очко слива. Туда же плюет. * Через неделю – они совпадают снова. Лицо у Мити в лужах синих и чайных пятен. И сучоныш еще улыбается, а потом говорит: «Привет». У Глеба дыхание в блядском зобу спирает от этой улыбки и простого сотней ртов говоримого шлюшьего слова. Он – сквозь набат под решеткой ребер внутри – зло подначивает: «Очнулась, принцесса?» – и залезает к себе, всерьез обдумывая, чтобы повесить какую-нибудь сисястую блядь, блядь, как щит и ладанку от окна в салон. Митя садится на свое место и обиженно рассматривает носки ботинок. Остановку. Другую. Потом все же встает, пока никто не принялся выходить на халяву. Они не говорят в перерывах, молча расходятся на обеде, слепо жрут и давятся в разных углах в привокзальной столовке и снова молча расходятся в пересменку – раздать каждый свой долг: Митя – деньги, Глеб – машину. Митя возвращается в автобус с открытой дверью. Близкие контакты минус третьей степени. Машина бухает и мягко трогает с места. * В следующий раз они тоже играют в молчанку, не-гляделки и в «пошел на хер, мудак» до самой ночи. С последних остановок, как назло, никто не заходит, едут одни в огромной пересохшей коробке-куколке, которая хер в кого превратится. Митя сдается первым и принимается пялить в упор в зеркало дальнего вида. Ловит. Глеб вскользь царапается об этот взгляд и быстро сливается, отвернувшись к окну. Потом забывается и снова – ножом по глазам. Пиздюк, решил доебаться? Слава Богу, на Борисовской садится какой-то кент, Митя отвлекается на него на минуту, но потом бухается на сиденье, перед самым стеклом, ублюдок, укладывает голову на сложенные на поручень ладони и ебет своими глазищами в самое, мать его, сердце. Глеб углубляет вдохи и добавляет гнева в прищур, но мелкий если и ведет бровью, то пиздец, как невинно. Глеб, что в сраном кино, забывает смотреть на дорогу. Придурок, смотри на дорогу! Так и доезжают до парка – точно перетягивают канат. * Глеб ждет у дверей, когда Митя сдаст деньги. Тот выходит и трет глаза. На лице его ни хуя не поддельное удивление. В остаточном почти домашнем свете он выглядит каким-то странно захватанным, словно все эти люди днем трогали его своими жалкими пальцами. Глебу хочется провести ладонью по его волосам. – Тебя подбросить? Митя кивком соглашается. * Садятся в раздолбанный и старый, как мир, угловатый мерс. – Ох ни хрена себе, у тебя тачка какая. Ох ни хрена себе, сколько слов. – Да это еще отцовская. Можешь даже не пытаться, он сломан. Про ремень безопасности. Митя понимающе кивает головой. Рыжий болванчик. Глеб стягивает шапку, бросает ее на заднее сиденье, как-то смущенно шершавит ладонью по короткой щетке волос и заводит машину. После рабочей – у него ощущение, что они сидят в капле. Так же тесно и дышать нечем. Малявка опять наглеет и продолжает лупить в упор, пуще прежнего, поворачивает башку и тупо – взасос – зырит. Въебать бы. Глеб не выдерживает и с большими паузами строго спрашивает: – Что. Ты. Мать твою. Делаешь? И получает под дых: – Смотрю на тебя. Глеб сворачивает к обочине и давит на тормоз, машина резко останавливается – и Митя едва не раскалывает башку о приборную доску, успевая выставить ладони. – И что ты надеешься высмотреть? Митя зачем-то дергает бардачок и отвечает, захлопывая его: – Взаимность. Глеб глотает все и беспомощно выдает: – Ты что, совсем еблан? – Наверное. – Баба. – Да, как видишь, нет! Митя срывается, резко хватает ручку, распахивает дверь, и одной ногой уже – убежал. Сейчас он выскочит и свалит совсем. Глеб ловит его за руку и дергает на себя, принуждая вернуться на место, потом, перекинувшись через него, хлопает дверью. Митя покоряется, безвольно осев. Глеб глушит машину. Свет пропадает. Глеб перекидывается к нему, и они елозятся по сиденьям. В результате возни Митя оказывается сидящим сверху: колени жмутся в сиденье, ладони – в плечи. Они и сами не поняли, как это вышло, кроме того, что вышло быстро. Застыли, пыхтя друг другу в лица. Глеб тянет резинку с длинных волос, и рыжие (серые в темноте) струны рассыпаются по плечам, он завороженно и легко трогает кончиками пальцев кончики этих волос. Жесткие и сухие. Митя опускает глаза и чуть наклоняет голову, провожая взглядом касание, которого не чувствует. Глеб вдруг обнимает его лицо и целует. Они дергают друг у друга молнии курток и штанов, рвут пуговицы, залезая под ткань и под кожу. Шало дрочат друг другу, задыхаясь от ощущений, и дышат, дышат, дышат, туманя стекло возбуждением и отчаянием. * Прощаются сухо, робко и скомкано. * Потом Мити долго нет. Нет его. Глеб понуро катает машину по городу. Разъебать бы блюдечко с золотой каемочкой. Когда видятся снова – ничего не говорят. Митя краснеет, вообще тупит и тупит взор. Глеб не знает, что сказать, и просто прикусывает кончики его еще несобранных волос пальцами. Одно лишь мгновение, и – вспышка. В конце, проезжая пустую конечную, Глеб паркуется напротив парка местных туберкулезников в такой темноте, что хоть глаз выколи. Входит в салон. И они по-настоящему трахаются прямо там, внутри недолупленной остывающей бабочки: со смазкой, растяжой, с болью и кайфом, как два полноценных новоявленных гомика. Пока снег валит за стеклом и ладони трутся о поручень. До белых медяков в глазах, в заднице и на пальцах. Свет проезжающей мимо машины поджигает Митины волосы. * Вот ты и крещен, пидор.