Автобус

«в холодной темноте на языке огня со мной поговори»

* Глеб возвращается из темноты в темноту, не включая света, снимает ботинки один о другой, цепляет на крючок куртку и падает на кровать прямо так, в чем остался. Черный потолок повисает над ним, только что не падает. В углу, в комках одеяла что-то шевелится. Олька. Господи. – Ты че тут делаешь? Я ж тебя чуть не расплющил, блин! – Тебя жду! – обиженный, сонный, выбирающийся на свет голосок. – Зачем? – Мне приснился плохой сон о тебе. – Дурочка, все со мной хорошо, видишь? – Ничего я не вижу. – Иди давай спать. – Не хочу! – Ну еще не смешнее, что это за капризы, и кто тебя еще будет спрашивать? – Я боюсь. – Чего? – Еще сна такого боюсь, – Глеб долго и устало выдыхает. – Ну, посиди, умоюсь щас и уложу тебя. – Я с тобой! – Не будь ребенком. – Интересно, как? – Хитрая жопа. – Гле-еб! – Ладно. Она вскакивает и несется в ванную вперед него, торопливо включая свет, подтягиваясь на кончиках пальцев. – Божечки, что у тебя с лицом? – Да так, стукнулся. – Обо что это? – Обо всё понемногу. – Ты какой-то грустный, Глеб, – заключает серьезно, точно диагностирует. – Да просто устал с децл. – Грустный-грустный, и давно, а сейчас так вообще. – Хватит придумывать, – он улыбается ей и подсаживает на стиралку, а сам поворачивается к зеркалу, быстро фиксируя ссадины, набирает воды в ладони и трет лицо. После воды оно нисколько не меняется. – Ты как русалочка. – Мать твою, ты просто помешалась на этой книжке. Там и картинок-то нет, что ты за девочка? – И не говоришь ничего, как она. – Ага, от того и принц предпочел мне другую, – прикладывает горсть ледяной воды к коже и долго держит руки, не отнимая, потом выныривает и смотрит на нее в зеркало – по лицу льется вода. Олька выглядывает из-за тени его же спины с въедливым сочувствием и пониманием. Как собака, ей-Богу. Глеб тянется к полотенцу. – Это Митя тебя так обидел? Ну все, блядь. В тишине треск ткани от лопнувшей петли, которую Глеб непроизвольно дернул, кажется грохотом разорвавшейся бомбы. – Что? – Я говорю, это Митя тебя обидел? Он чувствует, как задело, пробило броню и капает. – С чего ты взяла? – Мама говорила с Лидой. О тебе. И о нем. И еще плакала. – При тебе, что ли? Какого хрена она говорит с этой козой, какого хрена она вообще говорит с кем-то? О них. – Ну щас! Будут они при мне говорить, ага. И он впервые по-настоящему злится на нее. – Тогда хватит, блядь, подслушивать. Как же вы все меня заебали! – Не сердись, Глеб, мне просто тебя очень жалко. Не хочу, чтобы ты превратился в пену. Надо сжечь эту книгу. – Да не сержусь я, но, честное слово, заворачивай уши, когда взрослые разговаривают, а еще лучше – показывайся, чтобы они затыкались на хер. – Ты ругаешься. – Заругаешься тут. – А он красивый. – Кто? – Митя этот. Что ты так смотришь, видела я его. Сердце из бум-бум-бум переходит на бах-бах-бах. – Где? – Во дворе у нас терся. – Когда? – Почти неделю назад. (Она вдумчиво загибает все-таки только шесть пальцев). В среду. Заходил в подъезд да быстро вышел. Мы с Мишкой лепили дельфина, как живой, видел? (Глеб тупо кивает). Ты еще машину тогда в гараже полдня чинил. Он постоял чуть-чуть, помог нам с хвостом. И еще зашел, на дольше. Маму встретил. Это она Лиде сказала, что говорила с ним. Что тебе семья нужна, и про что-то неправильное, я не поняла про что. В общем, просила его тебя пожалеть. Глеб сползает на пол, бессильно опираясь спиной о бортик ванной, хватается руками за голову и ставит локти на согнутые колени. – Почему ты раньше молчала? – Потому что мама сказала, что он тебе мешает. Я думала, он плохой. – Пошли спать. Глеб идет впереди нее в комнату, включает ночник у кровати, зовет к себе, мотнув головой, она грустно подходит, повесив нос, а потом вдруг обнимает его и чуть не плачет на ухо: – Прости меня, Глеб, я что-то не то сказала? Он гладит ее по спине и шепчет тихонько: – Все хорошо, глупая, все хорошо. Она не верит, но все равно укладывается, он трет большим пальцем по верхушке ее пробора, щелкает указательным по кончику носа, точно выключает: – Всё, спать. И нажимает на настоящую кнопку. Забирает у нее с тумбочки разглаженную и подклеенную скотчем картинку с ночным автобусом. – Я знала, что ты ее не выбросишь. – Кто бы сомневался. Мишка громко и крепко сопит у себя в углу. * Утром Глеб говорит матери так и то, чего больше никогда говорить не собирается. Раз и навсегда говорит: – Никогда больше не лезь в мою жизнь. Никогда больше, ты слышишь? У меня уже есть семья. Твоя. * Впрочем, все это не имеет значения. Поздно. Уехал – и хуй с тобой. * Он прибивает, точно побывавшую в заднице, открытку гвоздем над койкой, дым сигареты, поднимаясь с губ, ест глаза. * В феврале Пахан знакомит его с Катей. Ничего такой Катей. Глаза у нее черные, и волосы, и ресницы, но это тоже – ничего. Кажется, ему похуй, кого ебать. Они идут в кино, и в парк, и в бар, где она пиздит без продыху обо всем на свете, даже, когда ест, и вымораживающе зовет его – Глеба. Но они законно и долго трахаются в кровати, на простынях у нее в съемной квартире, и она, наконец, перестает собирать слова в предложения. Утром Глеб просыпается от такого яркого света, что ему кажется, будто он ослеп. Пустота имеет форму оконного проема. Он спускает ноги на пол и стряхивает пальцами обеих рук с головы морок, надевает трусы, штаны, сигарету. Прикуривает. Открывает форточку. Холод такой, словно все минус тридцать. Машина не заведется. Блядь. – Ты проснулся? – она возвращается в комнату, и становится просто зябко. – Ох, Глеба, только не кури тут, пожалуйста, – он выкидывает едва початую сигарету в прощелок окна и думает, что если еще раз она назовет его Глебой… – Я пожарила яиц, ты будешь? Он мотает головой. – Мне пора. Она запахивает халатик. – Дело не в тебе, я немного не в форме. – Что-то мне не показалось. – В общем, извини. – Все вы, Соловьев, одинаковые. Трахнуть и свалить. Его прошибает. – Да, дерьмово выходит. Ты прости меня, Кать. – Яйца-то я все равно пожарила, будешь? Он пожимает плечами и надевает рубашку. – Да как-то это странно, нет? – Твоя раздолбня все равно не заведется, минус двадцать пять на градуснике, так что голодным пока до дома допилишь – задубеешь. Он не понимает: что может быть надо еще? Ну вот что тебе надо? Но, кажется, ему совсем не похуй, кого ебать. * Март долго не наступает, даже наступив. Метет и метет без пощады. Снег лежит и в начале апреля. Грязный и жалкий. Глебу хочется просто лечь рядом, заснуть и стаять. Вместе с ним. * Восьмого – опять собираются в баре, смотреть какой-то матч, он не больно следит, но завтра выходной и почему бы нет, все равно больше делать не хуй. Чуваки в желтом играют с зелеными. Одуванчики гоняют траву. Но пиво все искупает. Несмотря на важность мероприятия, в зале почти никого, он их всех – отсутствующих – пиздец, как понимает. Но друзья орут, трясут кулачищами, и его солидарность поднимает стакан над столешницей. Вместе со всеми. В туалете он вытирает лицо водой и видит боковым зрением, странный вымазок взгляда от парня в черной толстовке, долбоебно укрытого капюшоном, он тянется к нему сразу, и рукой тянется, хватает сзади за закрывашку, блядь, и срывает покров. Ну, сучоныш... Глеб, как ебаные битлы, зарекается еще когда-нибудь появляться в этом проклятом Ливерпуле. Сердце принимается подло гваздать, забыв напрочь, как ему похуй. – Привет. – Ну, розовые щечки, что с волосами? Митя проводит по всей голове рукой – гладкой ладонью по миллиметровой шерстке – и срывает её на загривке. Ничего более призывного Глеб в жизни не видел. – Надоели. – Да, терпеть – это не твое. – Пошел ты. Глеб кивает, но все-таки пробует пальцами, еще раз – коснуться. Митя уворачивается – то ли от него, то ли от того, кто вошел. – Ясно. И Глеб вспоминает, как ему похуй. Поднимается и прет прямо в бар. Заказывает три, а потом еще три «шотика» с разными водками, и хлопает их один за другим. Так что минут через двадцать уже орет – хоть никто и не забивал, главное, что он сам забил – «гооол», до вздувшихся вен на горле, задирая обе руки в потолок, и сваливает оттуда ко всем чертям. На улице валится мордой в снег. Снега так мало, что рожей скребет асфальт. Ох ты ж, блядь… Поворачивается на бок и ржет. Его со спины заворачивают. – Эй, отвали. На хуй, я говорю. – На хуй, на хуй. Вставай. Глеб готов согласиться на четвертование, лишь бы этот огненный мальчик сложил его части в мешок и тащил, и тащил за собой вот так – на плече – хоть куда-нибудь. И он вдруг покоряется. Скоро это все равно кончится, но пока-то ведь – длится. Они допирают до остановки. Митя сгружает его на лавку и отстраняется. Глеб хватает его за руку. – Только до дома. – Можно держать? И Митя улыбается ему. Улыбается. – Я тебя только до дома доставлю. – И снова оставлю, – Глеб откидывает ладонь, та бьет обладателя. – Для упитого ты слишком складно треплешь. – Так я, пиздец, как истрепался. Приходит автобус. Они кое-как залезают: Глеб валится назад, Митя едва успевает его подхватить. Тащит к сиденью. Тянет деньги к кондукторше. – Зина, првт, – это Глеб. – Привет, привет, Соловьев, – это Зина. – Зина, это Митя. Митя, это Зина. – Михайловна. И я помню. – Ну че, Зин, прокатишь по старой памяти. – Жениться тебе надо. Глеб поднимает палец в потолок и говорит: – От! Митя смотрит на него и мотает головой. Как в старые добрые времена. И нет никаких преград. Глеб обнимает его сзади рукой и жмется, как маленький, потерянно и горько. – До дома, я понял, но до дома, ладно? Митя только кивает. * Утром Глеб чудом выявляется на своей кровати. Чувствуя себя таким ободранным, точно доска объявлений. Митя спит в углу у стены прямо в куртке. Он что, до белки доёбался? И тянет руку к нему, замирая на полпути. Стоило лишь шевельнуться, как птенец встрепенулся. Они громко моргают друг на друга. Потом Митя вдруг расшевеливается, пытаясь убраться, а Глеб наваливается на него, подминая под себя и. Олька стучит в комнату. – Я слышу, ты встал, – и входит. – Ой, привет, – они оба раздергиваются раньше, но она все равно ловит их. – Ты и есть Митя? Митя оправляет куртку и смущенно отвечает: – Не знаю, наверное. – Ты опять обижал брата? Митя скукоживает лицо в гримасе полного удивления, а Глеб только машет ему рукой, мол, забей. – Нет. – Глеб, тогда что у тебя с лицом? – Я упал. – Пить надо меньше. – Уела, малявка. – А меня Олей зовут. (Мите). – И ты, пипец, как не вовремя. (Глеб). – Грубиян. (Олька). – Это уж точно. (Митя). – А где твои красивые волосы? (Снова Мите). – В гнездах у птиц. – Это ты зря отдал. Теперь голова все время болеть будет. – И так все время болит. С кем он говорит? – А мы уже виделись. – Когда? – Зимой. – А, да. – Рыжий такой, как наш котик. Погоди, я щас. И она убегает куда-то. Митя встает и выпучивает глаза на Глеба, обвиняя его в недостойном, видимо, поведении, а тот смотрит на него и не верит своим глазам, ушам. Ничему не верит и боится надеяться. Олька возвращается быстро с огненным котом на руках. – Глеб его подобрал где-то, еще в ноябре. Это Ганс. Митя гладит Ганса между ушей и глядит на Глеба, выгибая бровь. Тот пожимает плечом, вспыхивая лицом, и защищается нападением. – Она немного двинулась на Андерсене, не обращай внимания. Олька смотрит на него обиженно, но заявляет уверенно, точно объясняет кому-то, кто еще младше: – Я не двинулась, а просто его люблю. Митя садится перед ней на корточки и говорит: – Я тоже.