Автобус

«пари держу, что ты не нужен даже аду, горит»

* Глеб ебланит, как вол, целую неделю, закрутившись волчком, белкой и еще, хуй знает, как озверев, пока не валится к собачьим чертям с температурой под сорок. В конец августа. Крутится на кровати, точно на вертеле, подпаляя бока, не в силах встать, сесть или хоть глаза разлепить. Звать тоже – не может. К нему ходят какие-то люди, тычут в тело, кудахчут и сваливают, пока он горит огнем и не может остыть. Болезнь и тоска выёбывают его по полной: он сохнет и выдыхается, точно долго бежал или долго лежал. Отходит мучительно скучно, валяясь в постели, и чуть умом не съезжает от безделья и ломки. Когда мать запускает мелких, те сначала робко толкутся возле: Олька гладит рукой, жалеет его, как никто не жалеет, Глеб улыбается, и шпана, как мячи, прыгают на кровать. Мишка скачет, Олька лечит. Давит сок из лимона прямо там, в комнате. Сурово так жмет, с усердием наворачивая на вилку кислотные кишки. Вонища, как в тюбике. У Глеба от одного вида глаза слезятся и зубы сводит, но он покорно выпивает нектар и еще говорит: – Спасибо. – Ну как, ничего? – Знаешь, водки немного не хватает. – Тебе же нельзя! – Жаль, правда? – Фу, Глеб! Мама и так говорит, что тебе жениться пора, а не то ты сопьешься, как папа. – Ну так яблоко от яблони недалеко падает. – Какой же ты бываешь противный. – А уж яблоко от яблока… И щекочет ее – до визга. Мишка падает на них сверху, и они дурачатся до тех пор, пока у Глеба не начинает кружить башку. – Все, мелочь, ссыпайся отсюдова. – Ну, Гле-еб! – Тикайте, я говорю. Мишка вихрасто уносится без всякого сожаления, а Олька деловито складывает в стакан и в ладонь обезвоженные желтые половинки и торжественно и гордо выносит их из комнаты. Впрочем, возвращается быстро, с книжкой, забирается в ноги, как кошка, и долго нескладно читает ему про русалочку (опять!), эту тошнотную сказку, от которой Глебу самому хочется кого-нибудь полоснуть, чтобы вернулся хвост. Чтобы вернулся. * Мать смотрит на него странно. После особенно жестких времен горячки. Он ни хера не помнит, но нутром чует, что, поди, спалился. Ему стыдно. Немного. Хоть даже странно, как мало. Но когда она призывает поговорить, Глеб просит ее отстать. Звучит, как грубость, она и трактует, как грубость, но на деле – это мольба. – Мам, ну давай без этого, – когда она обижается. Спустя пару месяцев она красноречиво молча протягивает ему конверт. – Тебе тут пришло. Без обратного адреса. С московским штампом. – А-а, потом посмотрю. И сразу берет в руки. Легкое. Но как пробивает легкие. Глебу Соловьеву. Гончарная, 8-12 Он моргает на синие буквы, словно слышит их. Вскрывает неловко, разъёбывая весь край в какую-то пиздецовую бахрому. Внутри – открытка. Карандашный рисунок. Автобус едет ночью по улице. На обратной стороне – пусто. Ни одного рукописного росчерка. Это что, шутка такая? Глеб просто звереет. Мнет сучью картинку в комок и ебашит в стену. Смотрит на белый конверт на столе. Синие буквы прожигают белый. Он выходит из дома, упивается в жопу и блюет в подвальном туалете до выхорки кишок. * Утром мать смотрит на него с опаской и молчит, хоть опять говорила Ольке, как скоро ему нужно жениться, он слышал из ванны, подумав, что скоро жениться точно придется на многожды обесчещенной правой руке. Жаль, что нельзя представить маме такую невесту. Как жаль, что нельзя представить. * Осень уходит быстрее лета. И с неба снова харкает снегом. На улице скользина, Глеб падает как-то смешно и небольно, только ладонь саднит. Матерится, закуривает и выходит в рейс. * В декабре у Жеки днюха. Проставляется в Ливерпуле. Собираются старой компашкой, еще по двору. Давно не виделись – и тепло: ржут ни о чем, пьют, не считаясь. Глеб уходит отлить. В целом, он почти трезвый, но пиво зовет. Возвращается, растряхивая воду с рук, нелепо растопырив пальцы. Поднимает голову и. Приехал. Красивый какой. Ужас берет, до чего красивый. Волосы так и горят, даже собранные в какую-то хуйню, которую и хвостом не назвать, совсем отросли. Фантомно колет на кончиках пальцев. Первая мысль – подойди, вторая – просто ступай. Да. Передвигай ноги. И Глеб ступает, передвигая ноги, и идет к ребятам. – Щас, там старый друг, еще с работы. – Ага. Всем, в общем-то, похуй. Всем похуй, а у него качка. Блядь, на море-то до пизды волна, а только что был – штиль полный и полный ништяк. Ну что же ты делаешь-то, сучоныш? Глеб подходит к столу, Митя сидит спиной (когда и успели, только пришли ведь), поворачивается повесить сумку на стул. Поворачивается. И вдруг – краснеет. Краснеет. Еще не отвык. Это, может быть, все, что осталось. Да говорит: привет. Беспечный какой. – Приехал. – Дней пять уже. – И не сказал. – Да мы уезжаем завтра. – Мы? – Это Никита. Глеб кладет взгляд и хуй на этого Никиту, у которого из достоинств только часы одни, что ебанят серебром в космос, точно у того на руке кожа содрана и показывается железная кость. Педрюк-терминатор, блядь. Впрочем, он и сам что-то разжижился. Ебок тянет клешню, перебитую сталью, Глеб игнорирует и даже не улыбается. – На новый год не получится, так что мы сейчас приехали. Мы. А мы? – Счастливой дороги. И идет к своим, как от врагов. К своим. Бежит. Он кипит. Кипит. Снимите кто-нибудь с огня. Кто-нибудь. * Утром, в пробке, автобус подрезает какой-то уебан на сером рено, мажет фару. Глеб открывает дверь и спрыгивает, подходит к машине, мужик отматывает окно, даже дверь не открыл, он не слышит, что тот ему говорит, и бьёт прямо в рожу через дыру, а потом еще и еще раз, мужик воет, не зная, куда махать кулаками, пару раз задевая чужие скулу и губы, Глеб же, почти залезает к нему в машину, и трясет, трясет урода, и орет на него: – Сука, зачем ты приехал сюда, сука, сука, сука, зачем ты приехал? Его оттаскивают, умножая фарс: – Эй, парень, ты чего, остынь, совсем больной, что ли, охолоди, говорят, да, блядь, успокойся уже! * Зачем ты приехал... Снег падает на лицо. Снег на лице тает.