fucking rollers

Лухань готов пожертвовать всем, главное — вернуться на чёртовы два часа и исправить всё. Сердце будто вырвали и разрезали на маленькие кусочки, которые собрать будет очень и очень непросто, а остатки разума похоронили глубоко, под гранитными плитами с намереньем больше никогда не доставать оттуда, — слишком запретно. Слёзы обжигают щёки уже которое время, и словно на лице осталось множество ожогов, от которых никогда нельзя будет избавиться. Хань чувствует, что двигаться совсем не получается, лишь стирать пальцами слёзы с щёк, чтобы те так яро не обжигали кожу. Становится страшно, и это чувство одно из самых худших. Лухань будто рассыпается и превращается в пыль, которую вскоре развеет ветер, и от которой не останется ничего. Лу разъедает изнутри, будто он выпил самый действенный яд, и его внутренности превращаются в кашу, а сейчас, думается, он точно будет блевать бордовой кровью, пачкая полы, или, может быть, раковину в туалете чёртовой больницы. Над дверью в операционную висит красная табличка, которая явно означает, что проводиться операция и всем посторонним вход воспрещён. Только вот перед глазами Ханя совсем не она, а темнота. Беспросветная темнота, и он где-то внутри неё. Прячется и надеется, что всё это —  сон. Чёртов сон, от которого надо бы побыстрее проснуться, вот только не получается совсем. Как бы ни старался. Надежда где-то глубоко сидит и не хочет выводиться ни ядом, вместе с остатками внутренностей, ни чёртовой безысходностью, которая уже почти берёт верх над всеми погребёнными заживо чувствами. С одной стороны — дрожащий и что-то непонятно бормочущий Исин, с другой — голос. Тихий, и чуть пугающий. — Ты всё ещё надеешься? — Он говорит с какой-то злостью, из-за чего хочется свернуться клубочком где-то в углу и заткнуть уши. А если это не поможет, то лопнуть барабанные перепонки, потому что ещё чуть-чуть и он сойдёт с ума. «Нет», — Хань мотает головой в разные стороны, стараясь отогнать противный голос. Безвыходность толкает надежду куда-то в маленький угол, не давая совсем места внутри, где почти и так ничего не осталось. Лухань дёргается и совсем красные глаза, с полопанными сосудами, на доктора поднимает; тот стягивает перчатки и что-то говорит про «сильное внутреннее кровотечение», «затылочная и височная часть», но голос доходит долго и приглушённо. Будто Хань под водой глубоко, что даже солнечные лучи на просачиваются туда. А после становится чуть легче, и из глаз слёзы вновь льются, потому что тот говорит, что операция прошла успешно, но могут быть осложнения, поэтому расслабляться не советует. Надежда, которую уже вытиснули за рёбра, возвращается вместе истеричной улыбкой и виной. Ему кажется, что виноват он, — он не успел, не смог, и сейчас хочется просто крепко обнимать и бесконечно долго извиняться перед Минсоком. Вот только тот без сознания после тяжёлой операции. Истерика приходит незаметно, заставляя трястись и смеяться, облизывая свои продолжительные солёные слёзы с губ. Лухань смотрит на Мина долго и оторвать взгляд не может никак. Ему хочется отвести взгляд, потому что смотреть как-то слишком больно и тошно. На лице Кима маска, глаза закрыты и чуть подергиваются ресницы, а еще капельница стоит, и смотреть на иглу, которая впивается в кожу руки Мина, совсем не хочется. Лишь обнимать и защитить, желательно, ото всех факторов, которые могут причинить его Минсоку боль. И Хань серьезен, он не собирается никому Мина отдавать. Потому что тот засел чересчур глубоко и теперь, должно быть, не существует способов избавится от этого чувства, пронизывающее всё тело и течёт по венам вместе с кровью. Лу выпрашивает посещение на следующий день, но Минсок все еще не очнулся, и это пугает до чертовой дрожи. А когда кладет голову на его койку и когда аккуратно пальчиком обводит линии на ладошке Мина — мгновенно засыпает. Эта бессонная ночь длилась чересчур долго, ведь в голову все лезли плохие мысли, будто ожидая, что тот руки опустит, и это будет конец всего. Снилось что-то о Минсоке, что тот бросился с моста, а Хань перепуганный весь, прыгнул за ним, но как только коснулся и притянул к себе Мина, желая выплыть наружу, за ноги будто кто-то потянул и воздуха критически на хватало, отчего Ханю пршлось судорожно дергаться и лишь крепче прижимать к себе уже отключившегося Минсока. Лухань просыпается от страха, взрагивает и дышит глубоко, стараясь привести себя в порядок, но он будто до сих пор задыхается под водой. Хань замирает, когда его волос осторожно касается рука и проводит по волосам, заставляя слезам выступить на глазах вновь. А когда голову поднимает, то Минсок смотрит чуть приоткрыто и плачет совсем беззвучно. Сердце сжимается до боли в груди и будто предупреждает о том, что еще немного, и оно взорвется к чертовой матери. Хань обязательно вытащит Минсока из всего этого дерьма.