drinking about you

Небо тошнит дождем. И не дождь даже, а противная холодная жижа пополам с полурастаявшим снегом, что облепляет землю и замерзает сосульками на капюшоне. Землю тошнит людьми. Чимина взрывает эмоциями. Их так много, – навалившихся, разбухших, живых, – что они прут потоком наружу, не смея проявиться хотя бы в тронувшей кончики губ улыбке. Мучают. Одна рука в кармане, вторая – переплетенные пальцы и чужое тепло. Кожа на тыльной стороне ладони уже не чувствует холод, но может, оно и к лучшему. Чимин рассматривает носки своих грязных потрепанных ботинок и не смеет скосить глаза в сторону. Чего Намджун от него ждет? Стихов о прекрасном или сказок о том, как он все забыл в одночасье? Ложь. Басен о том, что любовь существует и они ее наконец-то нашли? Ложь. Грустных песен о том, что все плохое позади, а впереди надежда и зеленая весна? Ложь. Все так смешно и так пафосно, и звучит как-то так... не по-настоящему. Нужны ли слова, когда Намджун просто идет с ним рядом, живой, настоящий, и свободной рукой придерживает свою смешную элегантную шляпу? Блюют безучастные небеса. Голос дрожит. – Мы сейчас придем домой и будем вести себя так, словно все нормально и последний раз я звонил тебе позавчера и жаловался на неадекватную историчку? – спрашивает Чимин, и все, что он говорит, кажется ему таким глупым. Все так тупо. Он так ждал этого момента, что растерялся совершенно, как потерянный в супермаркете ребенок с леденцом в руке. Так привык к мысли, что этого – топ-топ, чвак-чавк нога в ногу под моросящим снегом – уже никогда не будет. Так привык к безысходности – кажется, что она вот-вот подойдет сзади и накинет на плечи прохладное широкое одеяло. Намджун сжимает его руку чуть крепче, проводит пальцами по замерзшим костяшкам. – Нет. Наверное. Чимин не говорит ничего. Лучше помолчать – это они тоже всегда умели. Может быть, когда-нибудь он отучится прощать людей, которые сделали ему больно – а Намджун сделал, еще как, до сих пор болит от тепла чужой руки – но не сегодня. Смешно, но ведь их обоих не отпускает. Словно они соулмэйты, и у них пополам одни чувства, одно смущение, один слишком глубокий полный надежды вдох. Намджун смотрит себе под ноги, Чимин озирается по сторонам, поскальзывается в грязной жиже, и Намджун ловит его за талию, теряя равновесие, прижимает к себе. Тепло. Чимин роняет смущенное "спасибо", Намджун морщит нос и пытается махнуть рукой, от чего ветер моментально дергает в порыве его шляпу. Тощий, высокий, черный, нелепый Намджун. Что они забыли друг в друге? Может, и не надо всего этого было. Может, и не надо было вообще. В этой игре ни выигравших, ни проигравших – Чимин в любой момент сможет достать из рукава карты, а Намджун – нож. Телефон в кармане разрывается смс-ками. Словно в зеркале Чимин ощущает, как точно так же надрывается намджунов айфон. Может быть, Тэхен. Или Юнги. Или Хосок. Или их было прекрасно видно из окна кафешки, где они так бессовестно оставили своих друзей, чтобы разбираться каждый со своими проблемами – или общими? Чимин проверяет входящие, когда они стопорятся в очереди перед турникетом в метро. Намджун сзади как-то странно фыркает ; Чимин оборачивается с твердым подозрением, что старший через его плечо увидел более двадцати пропущенных и непрочитанных от Тэхени-и, но Намджун чешет нос и щелкает по пропитанному сосульками помпону на чиминовой шапке. Щеки Чимина вспыхивают огнем, он хихикает себе в кулачок. Все хорошо? Им бы поговорить – нормально, откровенно, как и должны все решать нормальные взрослые люди – а они молчат, как два набравших в рот воды упрямых придурка. Даже улыбки такие же дурацкие – какие-то с приставкой недо- и отчетливым привкусом взаимного недоверия. Вагон забит людьми под завязку, повсюду мокрые куртки и влажные сложенные зонтики; пол скользкий. Чимин тычется лбом Намджуну в плечо, носом во влажную драповую ткань – и молчит; Намджун сжимает его плечо, так, чтобы не очень заметно в толпе – и молчит. Может быть, слов просто не осталось – вытекли все с тем бурным зимним потоком текстов, постов и песен. А может, их никогда и не было. И даже когда Намджун переступает порог чиминовой квартирки (запутавшись при этом в собственных длинных ногах) – они оба молчат. Как рыбы или как медузы – те самые, что ворочаются у Чимина под ребрами, склизкие и холодные. Смешно, что после всего оставаться наедине – просто страшно. Диванчик под Намджуном скрипит и прогибается. Чимин ногой запихивает под него завалявшуюся пустую бутылку и ему немножко стыдно. Намджун осматривается по сторонам. – Почти не изменилось ничего, – говорит он, откашлявшись. Чимин неловко пожимает плечами; диван – единственное пригодное место для сиденья – под его весом продавливается сильнее, от чего они с Намджуном съезжают друг к другу, прижимаясь плечами и бедрами. Может быть, так и правильно. Может быть, им обоим стоит извиниться друг перед другом. А может и нет. – Что нам делать? – Намджун спрашивает так тихо, что Чимин скорее угадывает, чем слышит наверняка. Можно взяться за мизинчики и прошептать волшебную скороговорку, как в детском садике. Можно сказать "я люблю тебя" или что-то в этом роде и прятать щеки в ладонях, и жалеть про себя, сколько было потеряно времени. Можно... – Поцелуй меня? – Чимин заглядывает Намджуну в глаза; их холодные носы почти соприкасаются, а воздух смешно выдыхается друг другу на щеки. Прикусить в поцелуе пухлую намджунову губу и залезть холодными руками ему под тонкую стильную водолазку кажется Чимину единственно правильным. Швырнуть потом эту водолазку со всеми остальными вещами на потертый ковер – тоже. Утро, не наступай никогда, пожалуйста. По ушам drinking about you бьет с разгону, словно молотком о колокол. Ненавистная. Любимая. Родная уже. Прорывается сквозь сонное пуховое одеяло и давит, давит, вгрызается в барабанные перепонки, раздирая волшебство ночи в клочья. Чимин обнимает руками подушку, зарывается в нее носом. Наволочка пахнет Намджуном. А открывать глаза страшно – вдруг сон все-таки? По голой спине проходится чужая ладонь. – Удали ее нахрен, – говорит кто-то голосом Намджуна. Кто-то обнимает Чимина со спины и тычется носом в шею, колется щетиной. Кто-то, кого еще вчера Чимин отчаянно ненавидел. – Не-а, она мне нравится, – смеется Чимин, и смех его провисает посреди комнаты, словно большая цветная бабочка.