drinking about you

Одного взгляда Чимину катастрофически мало. При встрече они с Намджуном пожимают друг другу руки, обмениваются парой ничего не значащих дежурных фраз. Вежливость между ними провисает зимним морозным воздухом. На вписке Юнги с непробиваемым кирпичным ебалом усаживает их на один крошечный диванчик, рядом с изрядно пьяным Хосоком. У Намджуна ходят желваки на скулах, когда Чимина к нему прижимает горячим бедром. Мышцы напряженные, твердые, дыхание обманчиво ровное. Из динамиков льется drinking about you. Чимин говорит: – Мне нравится. Говорит так, будто слышит трек в первый раз, будто не знает все слова наизусть, будто не раскладывал их по шкафчикам и полочкам бесконечного одиночества. Намджун усмехается. Он сейчас красивый очень, даже такой напряженный и уставший; Чимин сцепляет пальцы в замок – костяшки белеют, ногти впиваются в кожу. Намджун прячет кулаки в карманах черного пиджака. Отвечает: – Спасибо. Делает вид, что верит. Чимин ему – нет. Больше ни капельки. Из соседней комнаты орут что-то про отличный трек; какой-то незнакомый паренек приносит Намджуну пиво. Хосок засыпает у Чимина на плече, мирно причмокивая губами. Намджун косится на него как-то неодобрительно, нервно проводит рукой по волосам. Чимину очень хочется предложить ему: эй, хочешь так же? Это же так просто, ну, давай... Он улыбается почти искренне, сильнее прижимаясь к намджуновому плечу. Он чувствует, как Намджун в карманах пиджака сжимает кулаки. Кто-то зовет Намджуна курить, и он подрывается с радостью, отчего даже Хосок возмущенно гудит и возится, сонно лапает Чимина за коленки. Чимин отпихивает его набок. У него в груди гниет целая тонна нежности. Он уходит домой рано, возмутительно трезвый; fucking love прилетает ему в спину. А на улице холодно; под ногами блестит первый опасный лед, и Чимин удачно приземляется на задницу уже у своего самого подъезда. Со следующего дня официально начинается это – еще больше вежливости друг с другом, еще больше взглядов-ниточек. Чимин больше не трепыхается – он точно уверен, что видит свои эмоции наоборот в глазах напротив. И это, оказывается, больнее. Смешно получается – между ними сейчас всего скапливается снежным комом больше, чем было прежде: недомолвки, недоулыбки, недорукопожатия, недоразговоры. А отношений, даже с приставкой недо- как не случилось, так уже и не предвидится, наверное. Никогда взаимность не была такой болезненной, а у них ведь одинаковое все на двоих, тут даже и проверять не нужно. И жадный, голодный, обиженный Чимин – отчаивается. Он идет на свидание с тем самым Хосоком, когда в город липким снегом вваливается оттепель. Хосок до безобразия мил и заботлив, внимателен и чуток; его громкий некрасивый смех режет Чимину уши. Они проводят время действительно неплохо: много дурачатся, Хосок затаскивает Чимина в тир и даже выигрывает ему твердую, как камень, розовую собачку-игрушку. Чимин прячет собачку за шиворот и гладит ее пальцем по голове. Рядом с Хосоком он ни секунды не чувствует себя счастливым, разве что отвлеченным слегка. Было бы здорово, если Хосок это понял. Но Хосок не понимает. Он активно напрашивается на чай, вполне справедливо требуя возместить свою внимательность и заботливость, и Чимин еле находит в себе силы ему отказать. Он разрешает поцеловать себя на темной остановке под неработающим фонарем – мокро, противно, с привкусом попкорна с беконом, который они ели замерзшими пальцами в парке. Зима чертова. Язык Хосока ощущается во рту как что-то противное и чужеродное, склизкое; Чимин очень благодарен, когда к остановке подъезжает автобус. Он говорит: – Я позвоню. Хосок счастливо кивает. Дома Чимин первым делом идет в душ, потом достает из заначки что-то противное и сладкое – не то вино, не то ужасный ликер. Розовая собака покоится в мусорном ведре. Хосок присылает единственное сообщение и исчезает, как ему и положено. Через неделю Чимин окольными путями выспрашивает у Тэхена, что Намджун себе так никого и не нашел и вроде не пытается даже – и ему становится легче. За остаток зимы он больше ни разу не напивается, и этот факт заставляет его в какой-то степени собой гордиться. Намджун устраивает свой первый концерт – так гордо называет мероприятие Юнги, бессовестно разбалтывая Чимину все планы и спойлеря все на свете. Пять треков, почти модный клуб и до одури красивый Намджун на сцене – Чимина в списке приглашенных, разумеется, нет, но он все равно приходит и нагло пропихивается в самую середину с коктейлем в руке. Намджун смотрит ему в глаза – и дважды запинается, один раз забывает слова. Чимин смотрит на него – и этот голод утолить невозможно, даже если очень сильно себя обманывать. Последней играет та самая, которая уже месяц как покоится на дне чиминового плейлиста, которую он не помнит, когда последний раз слушал трезвым. Намджун читает с каким-то злым, жестким надрывом, его жесты некрасивые, но энергичные, честные, и Чимин отрывается на полную. Взгляд-ниточка разрывается с последним ударом басов. Чимин мечтал о том, чтобы дожить до весны – и вот она: наваливается с долгами, дедлайнами и жижей под ногами. Вокруг туманы, слякоть и грязный снег. Подошвы с трудом отлепляются от поверхности: чвак-чавк, чвак-чавк. Обувь перманентно грязная. Чимин хлопает себя по похудевшим щекам, натягивает на голову любимую шапку с помпоном – все еще холодно – и топает гулять с Юнги в кафешку. Юнги притаскивает с собой Тэхена, на Тэхене, само собой, виснет Хосок, а за Хосоком стоит Намджун – и это вот совсем неожиданно. Может быть, у этого города есть другая изнанка – и в ней они снова встречаются, случайно или не очень. Они садятся по разные края стола, но Хосок пересаживается к Тэхену, Юнги трижды выскакивает в туалет, Тэхен выясняет отношения с официантом – и Чимин снова зажат между стенкой и Намджуном. До смешного близко и до обидного далеко. Намджун спрашивает у него "как дела", Чимин отвечает "хреново", Намджун понимающе ухмыляется. Хлопает сочувственно по коленке. Лучше бы нос сломал, честное слово. Когда приносят еду, Чимину приходится прижимать к себе локти крепко-крепко, чтобы не касаться чужих пальцев. Он неловко орудует палочками, пока за окном воет ветер: на улице мерзко, несмотря на оттепель, а у Чимина от слякоти снова промокли ноги. – Я был рад, что ты пришел, – говорит Намджун ни с того ни с сего, когда разбираться с официантом-растяпой идет уже Юнги, а Тэхен и Хосок (на самом деле ни черта не сюрприз, Чимин за них даже рад) оказываются слишком увлечены друг другом. – Было здорово, – выдавливает Чимин; губы не слушаются, разлепляются с трудом, словно ленивые медузки. – Особенно последний, – Чимин закашливается и к его лицу подступает жар. – В нем есть что-то определенно клевое. Намджун смотрит ему в глаза. – Да. Наверное. Самый длинный диалог за последние три месяца. Они фактически одни среди кучи людей, и все несказанное между ними грозится прорвать плотину. Чимин прикрывает глаза – его накрывает гул людей и запах намджунового одеколона. За три месяца – не изменился. Ему бы извиниться да выйти, обтеревшись о колени Намджуна и Хосока с Тэхеном, забрать свое пальто, натянуть шапку на самые глаза – и бежать отсюда куда подальше. Вытравливать из себя человека на расстоянии проще, если честно. Когда Чимин отставляет полупустую тарелку, ему кажется, что он сдает противнику стратегически важный объект. Отступление – вещь позорная; Чимин пробирается к выходу почти удачно, пользуясь отсутствием свалившей в туалет парочки. Он говорит, что чувствует себя нехорошо – и почти не врет. Правда не нуждается в розовых ленточках, а его штормит и трясет немного, и до невозможного болят кончики пальцев от желания прикоснуться к плечу Намджуна. Или к щеке. Или к шее. Когда одним разом вываливается все, что давилось так долго, это называется как? Чимин выбрал бы little death, наверное. Или fucking love. Или спросил бы у Намджуна – тот наверняка знает. Он шагает в липкую влажную темноту, и ветер бросает ему горсть снега в лицо, словно издевается напоследок. На календаре март, а погода по-прежнему мерзкая. Чимин передвигает ноги с трудом. Вокруг люди идут с работы. В космос летают ракеты. Кто-то сморкается в чужую жилетку – и давай, друг, покеда. Все как всегда, и люди все те же, и Чимин ни хрена не другой – все такой же, оказывается, жадный и обиженный, и все та же зима стоит за плечами. Чимин доходит до какого-то глухого забитого парка – забор в потрескавшейся краске, половина когда-то представительных ворот висит на одной петле – когда ему кажется, что его кто-то окликает. Он оборачивается – да так и стоит посреди дороги; ему не стыдно ни за свой покрасневший нос, ни за вылезшие из-под шапки в беспорядке волосы. Намджун в черном пальто кажется еще выше, чем обычно: нескладный, тощий, как жердина. В левой руке смята элегантная шляпа – совсем не по погоде, ветер наверняка не раз смахивал ее, играючись, в грязь под ногами. Чимин кусает губу, пытается смотреть себе под ноги, но разорвать взгляд уже вряд ли получится, когда все зимние ниточки сплетаются в мощный канат. Намджун говорит: – Ты домой? Чимин кивает. Утирает рукавом мокрый нос. Спрашивает: – Идем? А сердце колотится где-то под горлом. Намджун молчит. Мнет свою красивую шапку в руке и хмурит брови. И спугнуть его страшно и одновременно очень хочется. Чимин разворачивается на пятках и неспеша шагает по дорожке. Шаг, два, три... Его дома ждет ничего и идти туда соответственно нечего, ну а некуда больше. И вряд ли Чимин найдет в этом городе и в этой весне себя. Он спотыкается о собственные ноги – обидно, он ведь гордый, пусть так и не научился обрезать все концы. Четыре, пять, шесть. Чимин оборачивается – и Намджун берет его за руку.