Тринадцать

      Тусклый осенний свет проникает сквозь жалюзи в тесное помещение, освещая его. Недалеко от окна стоит письменный стол, заваленный различными бумагами, за которыми сидит Куромаку. Голова гудит, а мелкие буковки то разбегаются по всему листу, то превращаются в одно большое черное пятно. На то, чтобы прочитать одно предложение, Маку приходится тратить слишком много времени и сил. Кофе уже не помогал, а работы, кажется, меньше не стало.       Серый Кардинал берет чистый лист и ручку и начинает писать вновь. Буква за буквой, слова складываются в предложения, отражающиеся в голове мужчины эхом. И когда стало, наконец, получаться, Куромаку совершает досадную ошибку. Он, перечеркивая все ранее написанное, сминает бумагу и кидает ее куда подальше. Как же он все это ненавидит! Этот отчет, своего начальника, из-за которого, собственно, Маку и вынужден писать все это, свою работу, эту тесную комнатушку, этот слабый свет, эту осень! Даже свою жизнь он порой терпеть не может, ведь вместо обычных белых и черных полос, его жизнь - мерзкое тягучее месиво из одного серого цвета. Но все же есть то, что он просто не может ненавидеть. Есть в его жизни одно яркое пятно, ради которого стоит жить. Куромаку слегка улыбается.       Этим «ярким пятном» в его жизни была его супруга Николь. В противовес своему мужу, Николь была ураганом, взрывом, целым фейерверком! Правда, в последнее время, она потускнела, стала более робкой и почему-то слезы на ее глазах стали появляться слишком часто… И Куромаку все бы отдал, чтобы узнать, почему.       Погрузившись в свои мысли, Кардинал не заметил, как текст не просто расплылся в большое пятно, а вышел за границы листа и, превратившись в мягкую успокаивающую темноту, окутал Маку, погружая в сон, но стук, еле слышный скрип двери и тихое: «Можно?» — спасли его, разогнав темноту.       — Конечно, можно, любимая, — мягко улыбнувшись, сказал мужчина.       Рыжеволосая девушка робко подошла и присела на удачно стоявший рядом стул. Она с некоторым упреком посмотрела пустые чашки, которыми был заставлен стол и тихо спросила:       — Все работаешь? — кивок, — Может, спать пойдешь?       — У меня еще куча работы, Николь, — не отрываясь от текста, отвечает Серый Кардинал.       Николь вздохнула и, замолчав, стала бездумно разглядывать бумаги, лежащие на столе, но вдруг ей в голову пришла отличная идея.       — Тогда, может, пойдем, прогуляемся? Это не займет много времени, поверь!       Куромаку на мгновенье задумывается и решает, что небольшая прогулочка ему не помешает. Он кивает, и Николь встает и выходит из комнаты, останавливаясь в дверях.       — Я жду тебя на улице.       Серый Кардинал взял трость и, изрядно хромая, пошел на улицу, по пути захватив шляпу и плащ. Яркий солнечный свет ударил ему в глаза, отчего Куромаку поморщился и надвинул шляпу на глаза. Николь как-то странно посмотрела на него и робко коснулась его плеча. Он почувствовал холод ее рук сквозь дешевую ткань плаща.       — Идем, — улыбаясь, сказала Николь, кивая в сторону холма.       Куромаку приподнял шляпу и увидел Николь, бодрым шагом идущую к холму. Кардинал вздохнул и направился за ней. Его шаги сопровождал шум речки, которая пробегала рядом и отделяла их дом от городка. Жизнь в городе кипела и существенно отличалась от жизни в старом домике в лесу, про который ходили легенды.       Серому Кардиналу удалось без особых потерь преодолеть путь от дверей дома до вершины холма, где на старой скамейке уже сидела, болтая ножками, Николь. Куромаку сел рядом и вдохнул свежий осенний воздух. Вид от сюда был прекрасен: осенние деревья, разодетые в красные, желтые и оранжевые наряды, листья гонимые ветром из стороны в сторону, город…       Но взгляд Куромаку остановился на кладбище. Большое, серое, мерзкое и скорбящее — оно напоминало ему одновременно и о чужих смертях и горе, и о его жизни, но в отличие от последнего не имело ярких пятен вовсе. Только белая статуя, возвышающаяся над могилами. Но стоило ему приглядеться, и вся его прежняя сонливость испарилась.       В статуе ему удалось разглядеть — благо, стояла она совсем близко, и разделяли холм и статую лишь забор и речка — черты… Николь?! В голове сразу всплыло: «Авария!».       Он вспомнил, как он с Николь ехал по дороге. Играла музыка, супруги мило беседовали, но вдруг на дорогу вылетел пешеход. «Он был в строгом костюме, а его салатовые волосы были собраны в хвост, » — вдруг вспоминает Куромаку. «Сворачивай!» — ее крик. Вылет на встречку, столкновение, переворот, падение с моста, грохот, крик. А потом жуткая боль в ногах и голове сменилась темнотой и спокойствием.       В больнице Куромаку сказали, что Николь мертва, но, вернувшись домой, он обнаружил ее живую и здоровую.       Куромаку резко оборачивается и видит перед собой Николь. Он всматривается в нее, внимательно изучая каждый сантиметр ее лица, от чего она слегка краснеет. Образ ее медленно растворяется в листопаде. Волосы становятся бирюзовыми, глаза — голубыми. Куромаку закрывает глаза и трясет головой, чтобы окончательно прогнать ее образ. Он открывает глаза и видит парня с длинными растрепанными волосами и в свитере, который был ему размера на три велик, а его голубой шарф развивался на ветру…       — Ты кто? — тихо спрашивает Кардинал.       — Я — З-з-зонтик…       — Зонтик?! — ошарашенно спрашивает Маку.       Зонтик, видя это, хватает руки Серого Кардинала и, заглядывая ему прямо в глаза, говорит:       — Но Вы можете называть меня просто. Николь.