О правилах, демоне и отчаянии

В его снах был молочный туман. В предрассветный час он обволакивал, плотно и густо, сизым холодом водную гладь и редкие деревья вдалеке. Он словно поглощал и звуки, и природу, и эмоции. Мэвис держал в руках птицу, что живым теплом грела его озябшие пальцы, и шел босиком по воде, не чувствуя ничего, кроме умиротворения и приятной прохлады, забравшейся под рёбра. Птица не трепыхалась, смирно сидя в ладонях, и Мэвис поглаживал её шелковистые белые перья большим пальцем. Шаг за шагом, он нёс её, словно самое драгоценное сокровище. Не знал причины, не знал места, куда должен придти, но продолжал свой путь. Он был просто должен. И долг не давил на плечи, им с птицей будто было по пути. Или словно в конце его ждало освобождение. Прощение. Возможно, если Мэвис дойдет, он станет такой же белой птицей и сможет улететь ввысь, в свободное чистое небо, где есть только звёзды. Возможно, он услышит песнь ветра. Возможно, глас самих богов донесется до него колыбельной, что убаюкает его раздор и боль, подарит безмятежность. Возможно… — Стой. Кто это? Мэвис замер, подчиняясь, и медленно обернулся. Кто? — Ты станешь прахом, если дойдешь. Глубокий голос пробирал до дрожи. Птица, некогда сидевшая тихо, испуганно вскрикнула и начала вырываться, чтобы улететь прочь. Покой, дарованный туманом, оказался безвозвратно утерян. Страх стал хозяином сна. Пелена расступалась, редея, и сквозь нее проступали очертания искореженных сухих деревьев, черных, как смоль, словно обугленных. Их ветви были похожи на лапы чудовищ, тянувшихся к Мэвису. — Нет! — он сделал шаг назад, пятясь от неясной фигуры, двигаясь в том же направлении, куда шел совсем недавно. — Я смогу. Я должен. Мне нужно! Вода в мгновение стала зыбучим песком, и Мэвис потерял равновесие, падая и выпуская из рук свою последнюю надежду. — Тебе нечего больше нести туда. И страх смешался с обидой. К ним примкнула злоба, поднимавшаяся откуда-то изнутри. Всё вокруг начало выцветать и стекать вниз, словно воск горящей свечи. Деревья теряли свои формы, будто сгибались вниз под тяжестью чего-то. А песок тянул на дно, в свою душную пучину небытия. — Почему?.. Фигура напротив молчала. — Почему?! Ему это нужно, он ведь почти дошёл, почему всё так?! — ПОЧЕМУ?! Он не узнал собственный голос, обратившийся в болезненный рёв, что эхом отразился и вернулся к нему. Мэвис вздрогнул, глядя на свои руки, почти полностью погребенные под песком. Не руки. Скрюченные серые когтистые пальцы. Огромные лапы. Лапы монстра, лапы чудовища. Его лапы. — Ты шел туда, где мы погибаем. — Мы? И Зависть коротко рассмеялся. *** Наутро он был абсолютно разбит. Привычно усталый, измождённый ночными видениями, Мэвис поднялся с кровати и поспешил умыть лицо холодной водой. Этот незатейливый ритуал уже давно не помогал скинуть с себя оковы снов, но Мэвис упорно продолжал ему следовать. Дождь, шедший, кажется, с самой полуночи, мерно отбивал свой ритм по крышам аравелей. Серость и сырость, захватившие поселение, будто заморозили жизнь в нём. И от этого у Мэвиса заныло сердце. На своих постах были лишь часовые. Они приветственно склонили головы, когда увидели своего Хранителя, и остались стоять, словно каменные статуи. Холодные и непоколебимые. С чего он решил совершить обход, Мэвис и сам не знал. Ноги сами несли его вперед, по размокшей от дождя земле и траве. Проходя мимо палаток храмовника, Мэвис замер, касаясь ладонью ткани одной из них. Короткий вздох вырвался сам, а следом за ним нахлынули воспоминания о том вечере, события которого он хотел и не хотел забывать. В нём уже не бушевали ни стыд, ни жалость к себе. Осталось лишь остывшее чувство разочарования. Когда Мэвис убрал руку, осевшие на ткани капли дождя стремительно хлынули вниз, срываясь на землю. Он и не заметил, как непрошеные слезы навернулись на глаза. Сморгнув, Мэвис приглушенно всхлипнул, отходя от палаток. Всё это было так… печально. Его жизнь, его поступки, сама его суть была надломленной и увядающей. Странным было лишь то, что он цеплялся в жалкой попытке выжить, когда сам уже давно был иссушен до дна. — Мэвис? От беспокойства в чужом голосе внутри, словно круги по воде, расходилось тепло. Но тут же гасло, исчезая в холодном молочном тумане. — Максвелл. Найдя в себе силы повернуться к собеседнику, Мэвис не стал натягивать маску фальшивой улыбки, которой всего прикрывался. Незачем. Теперь… уж точно. — Мэвис, твоя дочь… — Ничего не видела. — Хорошо, — вздох облегчения словно полоснул ножом по сердцу. Мэвис поморщился от ощущений, но ничего не сказал, только продолжил бесцветно смотреть Максвеллу прямо в глаза. — Я… — Ничего, — Мэвис покачал головой, пресекая любые попытки храмовника извиниться. — Нам осталась неделя, — хрипло прозвучало в ответ. Совсем не извинения. Совсем. — Нам? — переспросил он, склоняя голову набок и непонимающе хмурясь. — Нам, — твердо повторил Максвелл. — Ты понимаешь? Мэвис в ответ покачал головой, пытаясь не задохнуться из-за подступивших слез и вставшего в горле горького комка. Максвелл склонился к его лицу, будто бы хотел доверить ему самую сокровенную тайну, и от этого сперло дыхание. — Я хочу освободить тебя. Шёпот проник под кожу, покалываниями расходясь по всему телу. Мэвис успел лишь схватиться пальцами за чужую руку в попытках удержать равновесие, а Максвелл поддержал его, обнимая ладонями его лицо. — Со мной, — Мэвис прикрыл глаза, отдаваясь прикосновениям, — ты будешь свободен. Поцелуй чувствовался иначе, чем прежний. Отдавал горечью и был соленым, но приятно-тёплым и вовсе не требовательным. Дарующим. И Мэвис принял этот подарок с присущей только ему жадностью и отчаянием. *** Пламя свечи тусклым оранжевым светом озаряло пространство, тенями играя на стенах. Так спокойно и умиротворенно горел фитиль, едва колеблясь от движения воздуха в палатке, что Мэвис заворожено смотрел и не мог оторваться, протягивая руку к пламени и почти касаясь его кончиками пальцев. Тени плясали вновь, как только он проводил ладонью над свечой ровно там, где было тепло, но ещё не обжигало. Приятно. Шум дождя снаружи сливался в одну сплошную фоновую мелодию, незаметную и усыпляющую. Будто бы не было ничего за пределами этого места, будто все, что за стенами — лишь мерный стук капель воды о ткань. В это Мэвису очень хотелось верить, но до конца почему-то не получалось. В нём не было тревоги, тоски или грусти. Но что-то внутри дрожало, звенело, словно натянутая струна, и это не позволяло ему остаться в постели и перестать думать. Думать о Максвелле, который давно спал или делал вид, что спит. Думать о самом себе, о том, что было между ними, обо всём плохом и хорошем, о словах, что обрели форму в ласковых касаниях и поцелуях, о чувствах, оставшихся следами на чужой коже. Правильно ли это? «То, что хорошо, не может быть неправильно». В таком случае, вся его жизнь до этого самого момента становилась вдруг неправильной. И мысль о таком колола страхом и сковывала льдом всё, что заставляло его расслабиться. — Ты снова думаешь, — голос Макса заставил Мэвиса вздрогнуть. — Не думай. Простая просьба, но так трудно выполнить. Мэвис грустно улыбнулся уголками губ и сел на постель, подгибая ноги под себя. — Почему ты не спишь? — А ты? — вопросом на вопрос ответил Макс и коснулся ладонью бледного колена. Мэвис дёргано пожал плечами, глядя на руку, покоящуюся на его ноге. Привычно-непривычно, но, безусловно, хорошо. — Я не думал, что ты весь в веснушках, — неожиданно с улыбкой произнес Максвелл. — Как небо в звёздах. Волна смущения смела всё, что было у Мэвиса в голове. Он неловко рассмеялся, стараясь спрятать открытые участки кожи под распахнутыми одеждами и убрать волосы с лица дрожащими руками. — Это было слишком, да? — Нет, — покачал головой он, стараясь унять быстро бьющееся сердце. — Нет, Vhenan, это… И выдыхает, прерываясь на полуслове, судорожно пытаясь понять, как же так вышло. Боится поднять взгляд на Максвелла, а когда всё же перебарывает себя, то криво улыбается, вспоминая, что люди не знают его языка. Но всё же. Сердце. Его сердце. Моё сердце. И тихо произносит это снова, подаваясь вперёд и касаясь губами щеки. Ещё. И ещё. А затем быстро и смазано целует, едва не заваливаясь на Макса, держась пальцами за его плечи. Мой свет. Мэвиса охотно целуют в ответ, даруют такие нужные сейчас прикосновения и чувство безопасности. И он тает, растворяется, превращаясь во что-то бестелесное, эфирное и отзывчивое. Моё спасение. *** Они проводят вместе всё время до самого утра, не отдавая себе в этом отчета. Почти без слов, в тишине, вдвоем, закрывшись от всего, что могло бы разрушить их хрупкое уединение. Максвелл лишь порой зовёт его по имени, каждый раз по-разному. С заботой, ласково, — «Мэвис». Хрипло и глухо, отчего у него бегут мурашки по коже, — «Мэвис». На выдохе, на грани тягучего удовольствия и острых всполохов экстаза, — «Мэвис». С ноткой приятной усталости в голосе, — «Мэвис». Каждый раз заставляет его чувствовать себя нужным. Чем-то необычайно ценным и важным, чем-то безусловно… существующим. Светлым. И Мэвис улыбается сквозь слезы, тянется ближе к Максу, стремясь запечатлеть свою благодарность в невесомых ласках и мягких поцелуях. Дарит взамен всё, что может подарить. И в каждом его действии, — «Спасибо, Vhenan». Лишь перед рассветом, за пару часов до нового дня, Максвелл решается заговорить. Проводит ладонью по усыпанному веснушками предплечью и открыто смотрит в глаза. — Спой мне? Мэвис сонно поводит плечом и придвигается к Максу, привлеченный его теплом и бархатным голосом. — Что спеть? Макс обнимает его, уточняя: — Колыбельную, — и взгляд его внимательный, — ту, что ты пел тогда. Она… красивая. Он видит заминку, потому что Мэвис вспоминает, о каком тогдаидёт речь, и прижимается губами к его лбу. — Не думай. Просто спой мне, малыш. Мэвис думает недолго, вздыхает, отгоняя все мысли прочь, и тянет знакомые слова, непривычно, по-новому звучащие на людском языке.

Солнышко село, кроха моя,

Время пришло засыпать.

Мыслями ты отправишься в даль,

Я же буду твой сон охранять.

Куда ты уходишь, кроха моя,

Со мной расставаясь во сне?

Правду искать в забытой стране,

Той, что в сердца лежит глубине.

Не страшись ничего, кроха моя,

И неважно, куда ты пойдешь.

Следуй всегда ты на голос мой —

И к дому дорогу найдешь.

И к дому дорогу найдешь.