О правилах, демоне и отчаянии

Ирвин, заводчик галл, радушно принял Хранителя и двух его детей, почти что пищавших от восторга при виде рогатых прелестных животных. Малыши тянули к мордочкам и шёрстке руки, стремясь погладить галлу, задержавшуюся пощипать травку. Зверь испуганно дёргал ушами, сразу отрываясь от занятия, и замирал, готовый убежать в глубь лесной чащи в любой момент. Обычно Кнопочка дулась на животное, не желавшее идти на контакт, а её младший брат заливисто хохотал, сгоняя звонким раскатом смеха птиц с насиженных мест. — Папа, я хочу покататься! Мэвис вымученно улыбался, стараясь выглядеть бодрее и раз за разом терпя поражение. Почему-то собственный ребёнок вызывал одно раздражение. Так не должно быть, так нельзя. Он устал, он просто очень устал. Зависть атаковал его сознание каждую ночь, опять и опять приходя во сны, мутные и отдающие запахом гнили и разлагающейся плоти. В безумных видениях Лавеллана преследовала покойная жена, у которой выпадали зубы и с лица отваливались куски плоти. Она зазывала его, а когда муж противился, то молниеносно оказывалась рядом, обхватывая тонкое горло скользкими пальцами и седлая его бёдра, принуждая к близости. Она улыбалась кровоточащими деснами и плевалась, ругая Мэвиса за то, кем он является. Зависть, его личный кошмар, подливал масла в огонь, продолжая шептать на ухо о том, что ждёт Хранителя, когда он согласится. Свобода. Я освобожу тебя от страданий, мой друг. Ты сможешь любить. «Кого?» Но вопрос сотрясал только лишь пустоту. А затем снова и снова по кругу: Хранительница, первая симпатия, разочарование, груз забот, нелюбимая женщина, вина, вина. Вина. Вина. Обида. «Почему всё так?» Снова обида. Вина. Горечь. Сожаление. И, наконец… — Пап! Мэвис вздрогнул, едва не подпрыгивая на месте. Он судорожно вздохнул, прикрывая глаза и унимая бешеное сердцебиение. Требовательный тон девочки заставил его вынырнуть из собственных мрачных мыслей. Им здесь не место. Их нужно закрыть под замок. Рядом стоял Ирвин, державший большую галлу за вожжи, пока та методично грызла удила и смотрела глубокими чёрными глазами куда-то мимо Хранителя. Топчущиеся под ногами дети обиженно дулись, глядя на измотанного отца, который, как им казалось, совсем про них забыл. — Простите, я дурно спал. — Лавеллан дёрнул уголками губ, выдавливая подобие улыбки, а потом разомкнул крепко сплетённые пальцы, ласково проводя по курчавым волосам детей ладонями. — Будьте осторожны, хорошо? Мальчик кивнул, радостно позволяя усадить себя в седло и цепко хватаясь за шёрстку. Кнопочка же хмуро осматривала отца, придирчиво поджимая губы. В такие моменты она очень сильно напоминала Мэвису жену, её мать, когда они снова скандалили. — Это всё из-за шемленов, — четко произнесла девочка, продолжая сверлить Хранителя взглядом. — Папа, ты должен от них избавиться. Пока они у нас, нам грозит опасность. — Нет никакой опасности. — И, заметив, что дочь собирается спорить, Лавеллан ровно и холодно повторил снова. — Нам ничего не грозит. Хватит выдумывать, прошу. И так голова болит. От тебя и от твоих слов. Он едва успел прикусить язык, чтобы не озвучить тёмные мысли. Кнопочка обиженно вздёрнула курносый нос, отворачиваясь и давая Ирвину помочь ей забраться в седло. Мэвис раздражённо стиснул пальцы, впиваясь ногтями в ладони. Девочка, без сомнений, характером пошла вся в мать. Столько же ненужного интереса, любопытства, нет чувства меры. Лезет не в своё дело. — Мы сделаем два круга, а потом прогуляемся до водопада. Лавеллан почти не слышал и не разбирал, что говорил ему Ирвин, лишь кивал и улыбался. Всё, что угодно, лишь бы выкроить хотя бы полчаса наедине с самим собой. Отдохнуть от дел, от лишних расспросов, перестать раздражаться. Он просто устал. Просто очень сильно устал. *** Когда Хранитель вернулся в лагерь, оставив своих детей на попечение старого заводчика, то ему хотелось сразу же запереться в собственной аравели и проспать беспробудным сном до вечера. Но так не пойдёт. Так нельзя. У Мэвиса есть дела. Вздохнув, он провёл подрагивающей рукой по лицу, словно пытаясь стряхнуть накопившуюся усталость, морок сна и чернь ночи. А потом краем уха уловил голос, заставивший стайку мурашек пробежаться по его спине. Лавеллан передёрнулся, рвано выдыхая, и перевёл взгляд на Максвелла, командовавшего своими рыцарями. Видимо, это была какая-то тренировка. И Бран, самый молодой и докучливый, справлялся хуже всех. — Командор, злой вы, парнишка же сейчас к Создателю отойдёт, — ворчал один из храмовников, наблюдая за тем, как Тревельян, засучив рукава у просторной рубахи, сидел на корточках у пытавшегося подняться с земли мальчишки. — Рот закрой, — оскалился он, рыча на рыцаря, — или загоняю так, что скулить начнёшь, как псина дворовая. Бран, весь в грязи и поту, еле-еле мог разогнуть руки, падая на землю снова и снова, отфыркиваясь и предпринимая ещё одну попытку отжаться. — А что это вы, — резко вздыхая, просипел он, — сами нас, значит, гоняете, — и снова перевёл сбившееся дыхание, бросая злой взгляд на Максвелла, — а сами что? Можете всё это? Кто-то из стоявших рыцарей присвистнул, кто-то покачал головой, а кто-то неодобрительно зашикал. — Ой, зря ты, зря. И, наблюдая за тем, как Тревельян выпрямлялся и возвысился над храмовниками в полный рост, скалясь, как дикий кот, Мэвис едва мог унять приятную дрожь и покалывание в самых кончиках пальцев. Это было неправильно. Неправильно, но так… хорошо. Не нужно было смотреть на то, как командор молча принимает упор лёжа, не стоило смотреть на его ровную спину, на его руки, мощные и сильные, на то, как капли пота срывались с кончика носа. Не нужно было, но Лавеллан не мог заставить себя уйти, испытывая одновременно восхищение перед Тревельяном, как перед человеком волевым и сильным духом и телом, и желание. Иррациональное желание ощутить, каково это — быть рядом с таким человеком. Рядом везде. В пути, снова в бою, за трапезой, тихими вечерами у костра и… В постели. Хранитель дёрнулся, как от оплеухи, когда понял, о чём думает. И покачал головой, горько усмехаясь. Это невозможно. Ничего из того, чего ему бы хотелось испытать. Максвелл явно не такой. Не позволит. Попробуй. «Нет». В голове вспыхнул непрошенный образ покойной жены, укоризненно смотревшей на Мэвиса, когда она всё поняла. Её взгляд был полон отвращения, презрения и жалости. Вот так выглядел Хранитель, её муж, в глазах супруги. Так же выглядел он и в своих собственных глазах. Пристыженный и грязный, мерзкий и неправильный. Так же на него будет смотреть и Максвелл, пронзая ядовито-зелёным взором насквозь. Даже от одной мысли больно. — Кто-то ещё сомневается во мне? — хриплый глубокий голос словно проникал под кожу, ядом разносясь по венам. Мурашки по коже. Мэвис с трудом отвернулся, чувствуя себя ещё хуже, чем утром. Глядя себе под ноги и цепко сжимая пальцами ладонь, он сгорбился под тяжестью своей ноши и медленно удалился к аравели, где его ждало холодное одиночество и остывший чай. ***

Солнышко село, кроха моя, Время пришло засыпать. Мыслями ты отправишься в даль, Я же буду твой сон охранять. Куда ты уходишь, кроха моя, Со мной расставаясь во сне? Правду искать в забытой стране, Той, что в сердца лежит глубине. Не страшись ничего, кроха моя, И неважно, куда ты пойдёшь. Следуй всегда ты на голос мой — И к дому дорогу найдёшь. И к дому дорогу найдёшь.

Максвеллу стоило бы постучаться перед тем, как войти в аравель Хранителя, но почему-то он подумал об этом только сейчас, когда уже ступил на порог чужого дома. И застал то, что, скорее всего, для его глаз совсем не предназначалось. Мэвис, стоявший на коленях у кроватей своих детей, словно не замечал присутствия в доме постороннего человека. Сами рыжие сорванцы спали крепким сном, вымотанные за долгий насыщенный день. Лавеллан ласково гладил их по волосам и вполголоса пел. Колыбельную. Тревельян не понимал ни слова, но ровный и тонкий, даже хрупкий голос чарующе выводил строчку за строчкой, цепляя за душу. Максвелл нутром чувствовал всю любовь и заботу, которую Мэвис вкладывал в песню. И она словно каким-то магическим барьером окутывала всю аравель, хотя вряд ли такое было возможно. Когда Хранитель всё же обратил внимание на гостя, то невольно вздрогнул, тут же теряя всё спокойствие и умиротворение. Он выглядел растерянным и уставшим теперь, словно не спал несколько дней. — Извини, не хотел мешать, — тихо произнёс Максвелл, стушевавшийся из-за реакции эльфа. Надо было всё же постучаться. — Ничего, — Мэвис успокаивающе улыбнулся, поднимаясь с колен и отряхивая полы одежды. Он оглянулся на спящих детей, вздыхая, а потом повернулся к храмовнику. — Ты что-то хотел? — Да. Чай. — Что? — Лавеллан недоумённо моргнул, не в силах понять, о чём его просят, а потом разулыбался, хлопая себя по лбу. — Точно, чай. — Я в долгу не останусь, — хмыкнул Максвелл, наблюдая за тем, как эльф нервно распутывал пряди длинных волос. — Ты явно был слишком занят, чтобы интересоваться внешним миром. Я принёс тебе истории к чаю. — Здорово, — кивнул Хранитель, сжимая пальцы в кулак. — Твоя правда, я немного выпал, — отчего-то помрачнев, он тяжело вздохнул, на миг прикрывая глаза, следом снова тепло улыбнулся. — Следуй за мной, Макс. *** Такого чая Максвелл действительно никогда не пробовал. Хотя он и не был особым ценителем этого напитка, предпочитая ему эль, пиво, вино и всё, что повыше градусом. Снимая с языка сиреневый лепесток какого-то цветка, Тревельян хмыкал, смакуя неожиданно всплывшие наружу воспоминания об отчем доме и воскресных чаепитиях, которые любила устраивать матушка: она созывала весь сброд своих лизоблюдских подружек, срок годности которых истёк ещё в прошлом веке. Помнится, они очень любили таскать маленького лорда за пухлые щёки и причитать о том, что за такого, как он, никто никогда из приличных леди не выйдет замуж. Маленького Максвелла это ужасно обижало. Взрослый Максвелл сейчас лишь печально улыбался, разглядывая плавающие в глиняной чашке раскрывшиеся листья чая. Действительно, никакой приличной леди рядом с ним не наблюдалось. Но лишь потому, что он сам так захотел. А все детские обиды сейчас казались глупыми. Забавно, сколько ненужных воспоминаний может вызвать простой чай. — Макс. Он поднял голову на Хранителя, который казался слишком обеспокоенным чем-то, и это по каким-то причинам начинало тревожить самого Тревельяна. Он нахмурился, крепче сжимая в руке глиняную чашку. — Что? — видимо, он отозвался слишком резко и грубо. — Расскажи мне об Инквизиторе, прошу. Доходили слухи с дорог, что у неё плохо со здоровьем. Командор хмыкнул, мгновенно стряхивая с себя неясную тревогу, охватившую его минутой ранее. Он и забыл, что Мэвису есть дело до любого существа на свете. Особенно до лидера и героя, с которым ему довелось сражаться бок обок, спасая мир. — Идж в порядке. Командует, просит пару человек по старой дружбе. Она и без руки, знаешь, способна наподдать любому. — Без… руки? — Хранитель мгновенно изменился в лице, испуганно распахивая глаза. — О Митал, как это… Метка? Да? — Скорее тот, кто дал ей метку, — Максвелл угрюмо фыркнул, брезгливо морщась. — Сейчас они ищут сбежавшего Соласа, который и не Солас вовсе. Это всё, что я знаю. Кадаш не имеет права распыляться ценной информацией. Повисло молчание. Лавеллан что-то тихо бормотал себе под нос на элвене, глядя куда-то в пол. Тревельян хотел бы поведать новости повеселей, но, увы, таких пока не было видно на горизонте. — Я хотел бы помочь ей. — Ты ведь знаешь её. Нужно — сама попросит. — А тебя просила? — Когда Самсон сопьётся настолько, что перестанет выдавать стоящие планы, место военного советника займу я. — Тебя, я вижу, это не особо радует, — заметил Мэвис, беспокойно хмурясь и теребя пальцами шов на рукаве. — А кто за моими оболтусами присмотрит, а? — хрипло рассмеялся командор, проводя рукой по волосам. — Верх мнит мне школу под руководство. Охранять юных магов от народа. Или народ от юных магов. Там пока ещё неясно. — Обязательства, — тяжело вздохнул эльф, прикрывая глаза. — Почему это звучит так знакомо? — Ну, — пожал плечами Максвелл, оглядываясь по сторонам, — наверное, потому, что мы в одной лодке, Мэв. — Точнее некуда, — слабо улыбаясь, кивнул Хранитель и, немного помявшись, спросил. — А не будь этой ответственности… куда… куда бы ты подался? Вопрос застал врасплох. Живя большую часть сознательной жизни в одном темпе, в одном ритме, словно идя по накатанной, Максвелл не особо задумывался о чём-то, что резко выходило за рамки обыденности и службы. — Может, домой? — несмело предположил Мэвис, видя замешательство собеседника. — Нет, — отрицательно качнул головой тот, следом усмехаясь, — нет, упаси Создатель, только не туда. Не дом мне, а тюрьма. Знаешь, с бесконечными правилами и манерами. С людьми, которые лижут тебе зад только потому, что у тебя есть деньги и влияние, а потом готовят заговоры и чешут языками у тебя за спиной. Это гадкое место, я его терпеть не могу. — Прости, я не… так ты из знати? Командор недоуменно сморгнул, понимая, что сболтнул лишнего и ненужного. Он коротко кивнул, стараясь думать о чём-то более… удовлетворительном, чем родовое поместье. И на ум приходили лишь тихие свежие ночи в лагере клана. У реки, под тёмным бархатным небом. В памяти всплыл голос Мэвиса, ровно тянущий спокойную и ласковую песнь, предназначенную для его детей. Наверное, за последние дцать лет это было самым приятным из того, что ему довелось пережить и увидеть. — Я бы ушёл ближе к земле. Город — гиблое место, а люди — злее демонов. Хранитель кивнул, хотя видел города всего пару раз, и то когда они были охвачены пожаром войны. — Но кто я без доспехов и службы? — Свободный, — порывисто выдохнул Мэвис, заставляя Максвелла обратить на себя внимание. — Свободный и вольный делать то, что вздумается. Храмовник молчал, разглядывая печального и измотанного Лавеллана. Слова задели его за живое. Они определённо в одной лодке. И не могут выбраться, потому что некуда идти. Они посреди океана, потерянные и брошенные на произвол судьбы. Никому не нужные и нужные всем одновременно. Им не остаётся ничего, кроме как продолжать грести каждый в свою сторону, сидя спиной друг к другу. — Пожалуй, ты прав, — согласился Тревельян, желая скорее соскочить с больной темы. Не это им сейчас нужно, совсем не это. — А мне здесь нравится. Это мой дом, — нарочито радостно произнес эльф, кладя руки на колени и улыбаясь так, что у Максвелла невольно свело челюсть. Врёшь. — Я здесь вырос, я здесь и умру. Принесу пользу своему народу. Лжец, Мэв, какой же ты лжец. — Здесь здорово. Лицемер. — И это правильно. Каждое новое слово — будто приговор. Гвозди в крышку гроба. Мэвис уже давно похоронил себя здесь. И даже не пытался выбраться. Трясина тянула на дно, и чем больше он сопротивлялся, тем сильнее путы стягивали его по рукам и ногам. От этого дурно. От этого тошно. От этого хочется положить всему конец, но он терпит. Терпит изо всех сил. Скоро их не останется совсем. — Ещё чаю? *** Беседа затянулась, а между тем перевалило глубоко за полночь. Мэвис заметно повеселел, увлечённо слушая рассказы Максвелла о случаях на службе и самых странных и нелепых передрягах, в которых храмовнику довелось побывать. Было тепло и по-особенному привычно сидеть напротив друг друга в полумраке, тихо переговариваясь и давя смех, словно они и не взрослые вовсе, а дети, спрятавшиеся от родителей, запрещавших им дружить, в тайном месте только для них двоих. Подобрав под себя ноги, Лавеллан устроился на полу, опёршись плечом о стену, и улыбался, внимая глубокому голосу командора: тот описывал бескрайние просторы у моря, шум прибоя и солёный оранжевый рассвет. Хранитель никогда не видел этого, прикованный к клану и лесу. Но ему так хотелось, ужасно хотелось увидеть это своими глазами, вдохнуть полной грудью и расслабиться. Казалось, Максвелл обогнул весь мир, повидал всё, что можно было повидать, был везде, ощутил в жизни всё, что можно было ощутить. И Мэвис завидовал ему белой завистью, разглядывая украдкой лицо командора и представляя, как морской ветер ласкает смуглую кожу. От этого всего него переполняла нежность, а кончики пальцев покалывало от желания коснуться колючей щеки и поцеловать. И близость сейчас только мешала. Но отодвинуться подальше он был не в силах, полностью охваченный царившей атмосферой. Мэвису отчаянно не хотелось её рушить. Наверное, в его жизни больше никогда не будет чего-то такого прекрасного, как этот вечер. И Максвелл никогда больше не будет так близко, как сейчас. Грустное умиротворение. Именно так бы он описал своё состояние. — И правда, уснул. Мэвис дёрнулся, резко выныривая из чуткой дремоты и испуганно распахивая глаза. Едва он успел перевести дыхание, как взглядом наткнулся на Максвелла, по-доброму усмехавшегося и державшего в руках то ли старый плед, то ли какую накидку, которую, видимо, нашёл неподалеку. — П-прости, — Лавеллан тут же протёр глаза, смахивая остатки сна с себя и криво улыбаясь. — Что я за хозяин такой, уснул при госте… — Брось, — отмахнулся командор, пожимая плечами. — Твой чудо-чай покрыл все огрехи сполна. Мэвис в ответ сипло рассмеялся и следом же померк, плотно сжимая губы и хмурясь. — Я плохо сплю, — зачем-то произнёс он, поднимая отчаянный взгляд на Максвелла, словно он способен решить все его проблемы в одну секунду. Глупости. — Почему? — Потому… — растерявшись, выдавил Мэвис, — плохие сны. Не… неважно, забудь, это не твоя проблема. Но Максвелл не выглядел равнодушным или безразличным. Внезапное откровение словно зацепило его, задело. Мэвис не ожидал вопроса, интереса, не ожидал чего-то в ответ, потому что храмовнику должно быть плевать. Они чужие люди. Совсем чужие, несмотря на общие крупицы прошлого. — Ты выглядишь несчастным. Мэвис вздрогнул, съёживаясь в комок. Неужели по нему так заметно? Максвелл бил прицельно и болезненно, сам того не желая. Внутри поднималась какая-то волна протеста, обиды, горечи, вставшая комом поперёк горла. Хотелось одновременно доказать человеку, что он не прав, и отпустить себя хотя бы на мгновение, раскрыться хоть кому-то. Неважно. Пускай и тому, кого больше никогда не увидит. Сморгнув выступившие слёзы, Мэвис судорожно вздохнул, проглатывая ненужные эмоции. — Со мной всё хор… Крепкий поцелуй не дал ему закончить. «Митал, что он делает?» Позволь ему. Не противься. Ты ведь хочешь. Ухватившись за чужие плечи, Мэвис долго не мог решить, оттолкнуть или поддаться демонову зову в голове, сводившему с ума не хуже Максвелла, которого бездействие совсем не останавливало. Он даст тебе всё, о чём ты мечтаешь. Только разреши ему. Позволь ему. Ты не пожалеешь. — Па? Мэвис едва не вскрикнул, рывком отпихивая от себя командора и быстро вскакивая на ноги. Свет, проникший к ним из соседней комнаты, осветил комнату, в которой они находились. Заспанная девочка, стоявшая на пороге, тёрла глаза и всхлипывала, выжидая, пока обеспокоенный отец не возьмет её на руки и не примется утешать. Поседевший ещё на пару прядей Хранитель быстро оглянулся на Максвелла: тот сидел на полу поодаль от него и вытиравшего рот тыльной стороной ладони. Отвернувшись, эльф пошёл прямиком к дочери, опускаясь перед ней на колени. — Что стряслось, солнышко? Почему ты не спишь? Глупо было задавать эти вопросы, потому что была только одна причина: во сне девочку что-то напугало. Но участливость, как правило, подкупает детей. А Мэвису сейчас очень нужно было, чтобы дочь оставалась сонной и слепой к ситуации, которую невольно застала. «Как же, блядь, стыдно». Когда Хранитель управился с девочкой, успокоив её и снова заставив уснуть, то вернулся в комнату, заготовив речь для Тревельяна, чтобы объясниться, извиниться и как-то оправдаться. Но командора уже и след простыл. Она появилась так невовремя. В голове вспыхнули картины того, что могло бы случиться дальше, не помешай им Кнопочка. Мэвис тряхнул головой, прогоняя навязчивые видения. Нет, так нельзя. Он сам сделал первый шаг. «О чём явно уже жалеет. Он ведь ушёл». Ты оттолкнул его. Судорожно выдохнув, Лавеллан без сил опустился на пол, прислоняясь спиной к стене и прикрывая глаза. И почему ему нельзя быть нормальным, как все? Почему он? Почему? «Ты выглядишь несчастным». И эти сухие горячие губы, крепкий, но бережный захват, широкие ладони, горячая кожа. Почему? Почему? Почему-почему-почему-почему?! Давясь стыдом со слезами напополам, Мэвис зажал себе рот ладонью, продолжая ласкать себя и представлять, что Максвелл никуда не ушёл, а остался с ним. Вот он касается сгорбленной спины, проводя мозолистой рукой вниз и заставляя распрямиться, вот он утыкается носом в затылок, обдавая дыханием, глухо произносит что-то приятное своим раскатистым голосом, не прекращая трогать, касаться, сводить Мэвиса с ума. Он почти видит, как Максвелл ухмыляется и проводит языком по своей ладони, и душит в себе громкий стон, упираясь лбом в пол и судорожно вдыхая воздух, словно только что вынырнул из-под толщи воды. Отходит, подрагивая и переводя дух. Облизывает пересохшие губы. Жмурится, сгоняя наваждение. И срывается в глухой плач, обхватывая голову руками. Вся его холёная защита рухнула, осыпалась к ногам, оставляя его совершенно безоружным перед тем, с чем он боролся всю свою жизнь. Перед самим собой.