ветерки.

на земле октябрь и холода почти подступают, ни сехуна ни чонина это, естественно, не заботит. чонин босыми пятками иней ломает и смеется потому что и больно, и холодно, но не так, как от сехуна, что на толстой ветке сидит и на дерево облокачивается, и губы у него припухшие и розовые. с сухой корочкой. каю хочется их облизать, согреть своим огнем, и он смотрит долго и жадно, все подмечает и в подкорку головы укладывает. сехун взгляд этот видит и розовые теперь еще и щеки. от холода, конечно, не потому, что до безумия и сорванных вздохов хочется обоим, и стыдно от этого, будто в пятнадцать лет, когда гормоны и все такое прочее. сехун с ветки спрыгивает очень уж для чонина неожиданно. еще неожиданней подходит близко, что каждую веснушку, родинку, трещинку в правом уголке нижней губы видно и говорит. пойдем домой, чонин. сехун о шершавую кору затылком стукается, за плечи чониновы хватается и жадно, и жалобно, выдыхает в горячий рот и не стонет даже — то ли пищит, то ли воет так странно и красиво. кай гладит бледную снежную кожу, забирается огненными пальцами под одежду, а кажется, будто в саму душу, и целует так беспощадно. все ожидание и восхищение в эти движения губ и языка выплескивает, но ласковость и нежность, и искренность дикую больше, а их в чонине, сколько иголок в лесу хвойном. сехуну и страшно, и хорошо так, что плохо, и он отвечает со всей своей чувственностью и теплотой душевной, и изяществом хрупким, и, ну как оно в поцелуе угадывается — непонятно, но вот ведь.