Черный Лотос

― Мне очень жаль, ― рыдает она, не глядя на меня. ― Я хочу забрать все плохое, Пик, но я не могу! Я не знаю как. Она только что сказала Пик? Что, черт возьми, происходит? ― Дорогая, посмотри на меня. С кем ты разговариваешь? ― спрашиваю я, надавливая на голову Элизабет пропитанным кровью полотенцем, пытаясь остановить кровотечение. Но она как будто не слышит меня и продолжает говорить с кем-то. ― Скажи мне, как, Пик. Как мне вернуться и исправить всё это? ― Элизабет, посмотри на меня! Сосредоточься! ― Я кричу на нее, пытаясь вырвать ее из той галлюцинации, в которой она находится. ― Он меня не любит, ― продолжает она. ― Мне больно смотреть на него. Бл*дь, что с ней происходит? Она пугает меня дерьмом своих загадочных глаз и этим таинственным разговором. ― Но как же ты? Я хочу, чтобы ты остался. Я хочу вернуть тебя. ― Черт побери, посмотри на меня! ― Я снова кричу, хватая ее за плечи и встряхивая. Медленно, она, наконец, поворачивает голову и поднимает глаза. Мои руки теперь убаюкивают ее лицо, и после пары морганий она срывается и начинает реветь ― полностью разбитая. Я держу ее так, что мое сердце бешено колотится, сбитое с толку этим дерьмом. Количество адреналина в моей крови медленно снижается, когда я сажусь с ней на пол. Ее кровь повсюду, и я до сих пор не знаю, что, черт возьми, случилось в этой комнате, прежде чем я вышиб дверь ногой. Её тело внезапно вздрагивает, руки прикрывают уши, а лицо сжимается, когда она издаёт жуткий крик. Ужас охватывает меня, и я хватаю ее за плечи, чтобы поднять. Ее глаза закрыты, когда она кричит: ― Это так громко! Останови это! ― Что остановить? Расскажи мне, что происходит, ― прошу я. Она протягивает руку за спину, и когда я пытаюсь заставить ее открыть глаза и успокоиться, я в ужасе замечаю, как она расцарапывает кожу на своей голове. Она извивается, шипя от боли. Я борюсь с ней, хватая ее за руки, чтобы удержать их за спиной. Она изо всех сил пытается освободиться, но я усиливаю свою хватку, когда вижу нелепые коросты, которые она сорвала ногтями. Гребаный Христос, у этой девушки конкретное нервное расстройство. ― Прекрати бороться со мной, ― резко требую я. Но она, не останавливаясь, кричит: ― Это так громко. Отпусти меня! ― Дыши. Перестань сражаться со мной и просто дыши. Я отпускаю ее руки, но тут же быстро прижимаю их к ее бокам и крепко обхватываю ее руками за грудь, взяв над ней контроль. Ей тяжело бороться со мной и дергаться в этом положении, но она продолжает пытаться. Итак, я держу ее, пока она не начинает уставать. Делая все возможное, чтобы сохранить ровный тон, я продолжаю свои попытки успокоить ее, повторяя снова и снова: «Все в порядке... Ты в безопасности... Дыши…» Когда ее тело ослабевает, теряя напряжение, и снова приникает ко мне, я ослабляю свою хватку. Она тихо и глубоко вздыхает. Я не знаю, что с ней происходит, но я знаю, что она теряет свое дерьмо. Тот факт, что она скрывается здесь и причиняет эти увечья своему телу, уже не тревожит. Но что, если она хочет покончить с собой. И тот факт, что я только что поймал ее, когда она беседовала с тем, кого больше не существует, это безумие. Я не знаю, что делать, но я знаю, что не могу оставить ее здесь одну. Бог знает, что она будет делать дальше. Итак, я стою и собираю все бумаги, которые валяются на полу, а затем хватаю ее на руки. Ее кровь повсюду, и на мне и на её лице. Ее тело свернулось на мне, и я забираю ее нахрен отсюда. ― Она в порядке? Куда вы ее везете? ― с заботой спрашивает Исла, когда я пробираюсь к входной двери. ― Она в порядке. Я забираю ее к себе. Выйдя в резкий ночной холод, я посадил ее в свой внедорожник. Она молчит. Она совершенно отсутствует. Я пристегиваю её ремнем безопасности и еду к себе домой. Пока я еду, я вытаскиваю свой телефон и звоню своему другу, у которого жена врач. Я подчеркиваю срочность данной ситуации и жду, когда он объяснит своей жене что происходит, затем она соглашается приехать ко мне домой. Как только мы возвращаемся ко мне, я поднимаю ее на руки и несу наверх, чтобы отвести ее в душ и помыть. Она полностью в отключке, когда я начинаю снимать с неё одежду. Увидев ее раздетой, я был потрясен. Она покрыта множеством синяков: синими, фиолетовыми, зелеными, желтыми, коричневыми. Они повсюду: на ее груди, животе и бедрах ― пятна приглушенных оттенков. ― Ты сделала это с собой? ― спрашиваю я, но она не отвечает. Она опускает глаза и не произносит ни слова. ― Посмотри на меня. Но она этого не делает. Я наклоняю голову, чтобы попытаться поймать ее взгляд, но я не получаю ничего, кроме опустошения. Включив воду, я тоже снимаю одежду и помогаю ей в душе. Она стоит, не двигаясь, когда я умываю ее. Вода становится красной, пробегая по нашим телам и унося кровь в водосток. Я продолжаю двигаться, чтобы отвлечь себя, но после того, как мы оба чисты, все замедляется. Стоя под горячей водой, я вижу девушку, которую никогда не видел. Она разорвана, потеряна и слаба. Она не похожа на ту женщину, с которой я познакомился в Чикаго ― Нину. И я начинаю задумываться, насколько эти два человека на самом деле отличаются друг от друга. Кто такая Элизабет? Она похожа на Нину? Сильная? Вспыльчивая? Веселая? Умная? Кто эта девушка, стоящая передо мной? Я пробегаю ладонями по ее щекам и зажимаю подбородок, подталкивая ее голову ко мне. Ее взгляд переместился на меня, и когда я смотрю на нее, я бормочу: «Кто ты, Элизабет?» Она моргает, без выражения на лице, и после некоторого времени она, наконец, отвечает холодными словами: «Я никто». С тем же безумием, насколько я её ненавижу, насколько хочу отметить ее падение, я желаю убедить ее, что она ― кто-то. Я хочу напомнить ей все причины, по которым я её полюбил, но кто может знать, не были ли эти причины просто продуктом ее обмана. Мне нужна четкая ясность происходящего с ней, но я не знаю, будет ли это когда-нибудь. И что бы я сделал, если бы получил ее? Столько всего, что я хочу сказать, так много вопросов, но я знаю, что сейчас не время для этого. Отключив воду, я хватаю полотенца и завязываю одно вокруг талии, прежде чем заворачиваю ее. Я подвожу ее к кровати и, усаживая, говорю: ― Оставайся здесь. Я скоро вернусь с одеждой. Я мчусь в свою комнату, чтобы бросить штаны и футболку, прежде чем вернуться с парой моих боксеров и рубашкой для нее. Я одеваю ее и кладу на кровать. Она остается спокойной. Я даже не пытаюсь говорить, когда она скатывается на бок, отвернувшись от меня. Я знаю, что она должна быть физически и эмоционально истощена, и я хочу позволить ей отдохнуть, но я также боюсь оставить ее одну прямо сейчас. Поэтому, пока я жду прибытия Кайлы, я беру конверт с бумагами, которые я взял из комнаты Элизабет, и сажусь у окна на один из стульев в углу комнаты. Я вытаскиваю пачку документов и начинаю сортировать их, чтобы привести в порядок, прежде чем начну читать. Информация, содержащаяся в судебных документах, вызывает тревогу, и я не могу поверить в то, что читаю. Я провожу следующие полчаса, вчитываясь в показания ее матери, где она признается, что хотела прервать беременность, когда узнала об этом, но муж попросил ее сохранить ребенка для него, и она это сделала. Но после рождения младенца она стала впадать в депрессию и начала думать о вреде и даже убийстве Элизабет. Как она чувствовала, что ее муж любит их дочь больше, чем ее. И, в конце концов, как она тайно продала ребенка тому парню, с которым познакомилась через друзей, живших в Кентукки. Внутренняя связь гудит, предупреждая о нахождении кого-то у ворот, вырывая меня из моих глубоких мыслей. Положив бумаги на столик, я подхожу к кровати и с удивлением вижу, что она все еще не спит, безучастно глядя в окно. ― Ты в порядке? Нет ответа. ― Мне нужно спуститься вниз ненадолго, ― говорю я ей, но все равно не получаю ответа. Прежде чем выйти из комнаты, я нажимаю кнопку на домофоне, открывающую ворота, а затем спускаюсь вниз, чтобы встретиться с Кайлой. ― Спасибо, что приехала так быстро, ― говорю я ей, когда она входит в мой дом. ― Алик подчеркнул, насколько важно для вас держать этот вопрос в секрете. ― Да. Последнее, что мне нужно, так это чтобы какой-то репортер начал крутиться вокруг, узнав, что я был в больнице с женщиной. Ее улыбка теплая, и когда она касается моей руки, она говорит: ― Ты и Алик были друзьями в течение многих лет, и хотя мы с тобой не так хорошо знакомы, я хочу, чтобы ты знал, что можешь доверять мне. ― Спасибо. ― Прежде, чем я проверю девушку... ― Ее зовут Элизабет, ― перебиваю я, мой живот все еще туго скручен от чтения о ее матери. ― Прежде чем я обследую Элизабет, вы можете рассказать мне, что случилось сегодня вечером? ― Мне позвонил друг, сообщив, что она узнает что-то, что, вероятно, ее расстроит. Ее брови поднялись. ― Детали не важны, но, разумеется, она не восприняла новость хорошо. После того, как я закончил разговор с моим другом, я бросился туда, где она остановилась, желая проверить её, и когда я приехал, она заперлась в своей комнате. Она кричала, как маньяк, и рыдала. Я выбил дверь, и она была покрыта кровью. Она, должно быть, ударилась головой обо что-то. Всё кругом было в крови. Она немного успокоилась и заговорила. Я думал, что она говорит со мной, поэтому я отвечал ей, но она не смотрела на меня. И затем она упомянула чужое имя. Я рассказываю ей, не желая раскрывать слишком много деталей. ― Должно быть, у нее были галлюцинации, а потом было похоже, что все ее тело заболело, и она стала жаловаться на звон в голове. ― У нее было такое раньше? ― Я предполагаю, но точно не знаю. Когда я привел ее сюда, я посадил ее в душ, и все ее тело было покрыто синяками. Как будто она избивала себя. Я знаю, что у нее есть рана на голове, которую она раздирает. ― Она на каких-нибудь лекарствах, о которых вы знаете? ― Нет. Я не знаю. ― Все в порядке, ― уверяет она, а затем просит ее увидеть. Я провожаю ее по лестнице в комнату для гостей, где я оставил Элизабет. Я стою в стороне, а Кайла подходит к кровати, чтобы поговорить с ней. ― Привет. Я доктор Аллавай. Вы можете сказать мне свое имя? Я смотрю, ожидая какого-то движения, но нет никакого сдвига, когда я слышу ее слабый голос: «Элизабет». ― Фамилия? ― Арчер. Кайла ставит свою медицинскую сумку на тумбочку и начинает задавать Элизабет ряд вопросов о событиях вечера. Кайла помогает приспособиться Элизабет в постели и усаживает ее со стопкой подушек за спиной. Они начинают говорить, и голос Элизабет звучит глухо, когда она рассказывает о своей матери, и по тому, что она говорит, я могу сказать, что она не знает всех фактов, как я. Вероятно, она только прочитала несколько слов и так взбесилась, что сорвалась. ― Был ли еще кто-нибудь в комнате с вами и Декланом? ― задает она вопросы, зная, что я упомянул о том, что она говорила с кем-то, кого там не было. Я прислоняюсь к стене молча, скрестив руки на груди, и я вижу, как ее глаза блестят от слез. Она кивает, и Кайла спрашивает: ― Кто еще был там? ― Мой брат, ― слабо отвечает она. ― Можешь сказать, где сейчас твой брат? ― Я не сумасшедшая, ― немедленно защищается Элизабет. ― Никто так не говорит о вас. Но мне нужно, чтобы ты была честна со мной, чтобы я могла помочь тебе. ― Вы не можете мне помочь. ― Ты позволишь мне попробовать? ― предлагает она. ― Мы можем не говорить сейчас о твоем брате, если ты не хочешь, но позволишь ли ты мне взглянуть на твою голову? Кайла начинает лечить раны на лбу, а также одну на затылке. Затем она движется, чтобы исследовать синяки на ее теле вместе, в то же время осматривая ее жизненно важные органы. Пока она делает все это, она продолжает говорить с Элизабет, и вскоре та рассказывает: ― Иногда, когда я действительно расстроена или испытываю стресс, я вижу своего брата. Он разговаривает со мной и успокаивает. Закончив осмотр, она выписала рецепт успокоительного, и когда я провожаю ее, она говорит: ― Я бы хотела увидеть ее снова, но я хочу, чтобы она также посетила психиатра. Как я уже сказала, я мало знаю об этом случае или семейной истории пациента, но моя первая мысль заключается в том, что она, скорее всего, имеет дело с необработанным депрессивным эпизодом с некоторым конгруэнтным психозом. ― Что это значит? ― Нет сомнений, что она сейчас ужасно подавлена, но из-за того, что она видит и слышит вещи, которые не существуют, и из-за ее неустойчивого поведения, возникает довольно много красных флагов. На самом деле это хороший знак, хотя ее галлюцинации, похоже, связаны с ее бедой. ― Я никогда не знал, чтобы она была такой неустойчивой, ― говорю я ей, вспоминая то время, которое мы проводили вместе в Чикаго. ― Она всегда была так скрытна и остроумна. Уверен, что у нее были моменты грусти, но ничего подобного. ― Это не совсем необычная реакция, и чаще всего она проявляется в моменты сильного стресса, ― сообщает она. ― У нее также небольшое сотрясение из-за травмы головы. Ничего серьезного, но я настоятельно рекомендую вам будить ее каждые два-три часа, хорошо? ― Конечно. ― Я пришлю вам список врачей, которых я рекомендовала бы ей посетить, когда завтра приеду в офис. Когда она надевает свое пальто, я подаю ее сумку, говоря: ― Не знаю, как отблагодарить вас за это. Она улыбается и кивает. ― Если вам что-нибудь понадобится или вы заметите какие-либо изменения в ней, пожалуйста, позвоните мне. Я наблюдаю, как она идет к своей машине, и прежде чем она выходит, она напоминает: ― И уберите эти бумажки. ― Буду осторожен. Возвращаясь обратно, я немедленно вытаскиваю свой телефон и звоню Лаклану. Он берет со второго гудка. ― Здравствуй? ― Какого хрена ты думал о том, когда позвонил мне после того, как дал ей информацию о ее матери? ― огрызаюсь я. ― Все в порядке? ― Я сказал тебе, что хотел бы узнать, как только ты узнаешь, а не после того, как ты с ней встретишься. Если тебе трудно следовать моим простым инструкциям, может быть, ты лучше подойдешь для работы тем, кому наплевать на внимание к деталям. ― Это была полная оплошность с моей стороны. Я извиняюсь. ― Ты знал, что было в этих судебных документах, и твой контроль был очень пренебрежительным. ― Согласен. ― Как, черт возьми, ты взял на руки эти документы с делом, связанным с несовершеннолетним? ― спрашиваю я. ― К счастью, я знаю кое-кого, кому известно, что я могу расплатиться в обмен на бумаги, ― объясняет он, а затем спрашивает: ― Она их читала? ― Да, она читала их. ― Она в порядке? ― Не твое дело. Я думаю, ты забываешься. Я хочу, чтобы ты прекратил следить за ней, потому что, кажется, ты отвлекаешься, и я не хочу никакого надзора с твоей стороны, ― заявляю я, а затем отключаю звонок. Когда я оборачиваюсь, я останавливаюсь и вижу Элизабет, стоящую у подножия лестницы. ― Ты следил за мной?