Черный Лотос

— Алло? — отвечаю я, когда звонит сотовый. — Элизабет, это Лаклан. Его голос разочаровывает. С тех пор как Деклан пришел ко мне и попросил меня не уходить, я надеялась услышать его, но пока ничего. — Привет. — Я хотел узнать, сможем ли мы встретиться. У меня есть информация о твоей матери. Небольшой поток адреналина проносится по моему телу. Или это тревога? Может, страх? Я не знаю, что именно, но это пробуждает что-то внутри меня, и я спрашиваю: — Ты нашел ее? — Да. У тебя есть время, встретиться со мной? — Ты в городе? — спрашиваю я, зная, что он живет в часе езды от Эдинбурга. — Я смогу быть там. Ты просто скажи, как лучше для тебя. — Я могу приехать в город. — Ты уверена? — Да, — отвечаю я, — будет здорово немного изменить обстановку. Честно говоря, мне просто нужно отвлечься. Вчера у меня был мрачный день, после того, как прошлой ночью здесь был Деклан. Запутанная неразбериха этой ситуации сводит меня с ума. Попытка разобраться с раной, которую я открыла вчера вечером, оказалась слишком сложной для меня. И стоит открыться одной ране, открывается и другая. С позором и отвращением моего прошлого, которое я вынуждена была хранить в покое так долго, мне нужны были тиски, чтобы справиться с войной внутри меня. Поэтому я сделала то, от чего мне стало хорошо, и когда безмятежная кровь, стекающая по моей шее, исчезла, я начала забивать кулаками свои бедра. Я продолжала до тех пор, пока, наконец, не увидела кровь, скопившуюся под моей кожей. Изуродованный алебастр. Я повесила трубку после того, как записала его адрес и схватила свой шарф и пальто. Я отправляюсь в Эдинбург. Когда я перехожу на Мерчистон Гарденс, меня приветствуют красивые викторианские дома. — У тебя были проблемы с поиском? — спрашивает Лаклан, открывая входную дверь, когда я подъезжаю к его дому. — Я в чужой стране, — дразню я. — У меня всегда есть проблемы, когда я приезжаю сюда. Он смеется, и когда я приближаюсь к нему, он шутливо замечает: — Ну, ты выглядишь невредимой, и машина по-прежнему выглядит целой. — Счастливая машина, — подмигиваю я, прежде чем войти в фойе. Я вижу стены, залитые богатыми темно-серыми тонами слоновой кости, деревянные полы цвета красного вина и большие окна. Дом просторный, с большим количеством естественного освещения. — Прекрасный дом. Лаклан проходит мимо меня, и я следую за ним по дому к главной гостиной. — Могу я предложить тебе выпить? — предлагает он. — Нет, спасибо. — Сняв пальто, я накинула его на диван и села рядом с Лакланом. — Впечатляет. Он смеется и говорит: — Ты великодушна. Можно было бы сказать, что я живу в трущобах по сравнению с Брунсвикхилл твоего мужчины. — Моего мужчины? — Разве не так? Продолжая легкий стёб, который проходит между нами двумя, я говорю: — Ну, для любого, кто знает Деклана, ясно, что никто не может требовать от него что-либо. Он действует наоборот. — Сжав ноги, я усмехаюсь и добавляю: — Тотально контролирующий фрик. — Попробуй на него работать. Его слова сбивают с толку, и я спрашиваю: — Ты работаешь на него? — И когда он кивает, я замечаю: — Ты об этом не говорил. — Ты не спрашивала. — Есть ли что-то еще, о чем я не спросила и о чем должна знать? — О, да, — преувеличивает он шутливо, — но какое может быть удовольствие в прозрачности? — Человек-загадка. Он улыбается, и я смеюсь. — Итак, скажи мне, Лаклан. Что ты делаешь для Деклана? — Я управляю его финансами среди прочих вещей. А что насчет тебя? — Меня? — Какая у тебя профессия? Его вопрос возмущает, и я отвечаю: — Я предпочитаю не брать на себя обязательство единственного образования. — Предприниматель? — Разве это не просто модное слово для безработных? — Какое ты предпочитаешь? — Честно и прямо, — говорю я ему, — нет никаких причин приукрашивать правду, потому что, когда люди понимают, что crudité — это просто вегетарианское блюдо, они чувствуют себя обманутыми, а виновник выглядит мошенником. Он смеется, но вряд ли он знает, что crudité здесь я. Я искаженная гипербола. По крайней мере, это то, чем я была. Я пытаюсь избавиться от этого облика, потому что мне нужна прочная основа, чтобы понять, кто я. Каковы реальные волокна, из которых я соткана? И затем я вспоминаю, почему я здесь, и мне интересно, готова ли я к этому? Я действительно хочу знать? Он сказал мне, что нашел мою мать, которую я никогда не знала, и на меня обрушивается множество вопросов: она когда-нибудь любила меня? Любила ли она моего отца? Почему она не хотела меня? Знала ли она, что мой отец сидел в тюрьме? Знала ли она, что я нахожусь в приемной семье? Почему она не пришла за мной? Почему она не спасла меня? Как она могла просто избавиться от меня? — С тобой все в порядке? — задает вопрос Лаклан, его голос наполнен беспокойством. Я поднимаю свои глаза на него, понимая, что позволила своему разуму переместиться и вытащить меня отсюда. — Да. Прошу прощения, — я меняюсь и, оставив юмор позади, говорю: — Мне немного не по себе. — Как так? — его голос смягчается от смены настроения. — Интересно, хочу ли я открыть эту дверь, которая была закрыта всю мою жизнь. — Мы можем этого не делать — говорит он мне. — Если ты передумала или хочешь подождать... тебе решать. — Кажется странным, — замечаю я, — сидеть здесь с тобой — практически с незнакомцем — и, тем не менее, ты знаешь о моей матери, когда для меня она не что иное, как вопросительный знак. — Она не должна быть вопросительным знаком. Но если ты не готова... — Я думала, что это так. Теперь я не уверена. Он встаёт, подходит к буфету и берет конверт. Мои глаза следуют за ним, когда он подходит ко мне и садится рядом. Положив конверт на мои колени, он говорит: — Я не думаю, что здесь есть правильный или неправильный выбор, но если ты считаешь, что хочешь открыть дверь в тайну, то здесь всё написано. Я пробегаю ладонями по бумаге, которая отделяет меня от моей мамы, и мои опасения растут. Это загадка того, есть ли у этого конверта надежда или печаль. Это приведет меня к ответам или просто создаст больше вопросов? Или мне всё равно? Не похоже, что она что-то значит для меня, ведь так? И потом я удивляюсь, почему я никогда не делала попытки узнать о ней. Может быть, это потому, что Пика было достаточно для меня, чтобы заполнить отсутствие семьи. Я имею в виду, что он никогда не мог заполнить пустоту моего отца — никто не в силах этого сделать, но Пик стал моей семьей. Он был моим защитником и утешением, и я не чувствовала, что мне нужен кто-то еще, потому что его было достаточно. Но теперь он ушел. И Деклан тоже. Несмотря на то, что он меня держит, он больше не принадлежит мне. Но был ли он когда-нибудь? За эти несколько недель с тех пор, как все рухнуло, мое одиночество выросло до предельного уровня. И теперь часть меня чувствует, что мне это нужно, что бы ни было внутри этого конверта. — Скажи мне, Лаклан, твои родители все ещё живы? — спрашиваю я подавлено, запутавшись в своих чувствах, думая, есть ли кто-нибудь на этой планете, кто мог бы понять меня. — Да. — Большая или маленькая семья? — Большая. — Она рядом? — спрашиваю я. — Да. Грустная теплота ползёт по моим щекам, и я нахожу минутку, чтобы отбросить это чувство, прежде чем заговорить снова. — У меня никогда не было этого. Он не отвечает, но что тут говорить? — Хочешь отвлечься? — предлагает он. Я вздыхаю в отчаянии: — Пожалуйста. Его улыбка дружелюбна, и она увеличивается, когда он берет меня за руку, заставляя подняться. Подавая мне моё пальто, он говорит: — Пойдём отсюда. Затем он везет меня в кафе Cucina, где мы балуем себя капучино и Куин Аманн (прим. перев. kouignoù amann — одна из самых известных французских выпечек — булочка из теста с большим количеством соленого сливочного масла и сахара). Лаклан обещает мне, что я буду ими наслаждаться, и французская выпечка не разочарует. Мы проводим не спеша несколько часов, теряясь в беседе. Он рассказывает мне истории о своем времени с Декланом в Сент-Эндрюсе, а также несколько забавных историй из своего детства в Шотландии. Я задаю вопросы о культуре, он спрашивает о моей жизни в Штатах. Меня удивляет, что он никогда не был в США. Я дразню его по поводу фасоли на завтрак, и он дразнит меня тем, что употребление тридцати двух унций соды, или, как он его называет, газированного сока, является естественным в Штатах. Я провожу приятный день с Лакланом, отвлекаясь от грустных мыслей. В целом, я мало времени проводила с ним, но приятно чувствовать, что у меня здесь есть друг, с которым я могу разговаривать и смеяться. В присутствии Лаклана я чувствую себя расслабленно, и мне нравится наше дружеское подшучивание. Но теперь радость ушла, когда я сижу здесь, в моей комнате в Гала. С тех пор как я вернулась, я сижу здесь с этим конвертом, споря о том, должна ли я просто выбросить его, уничтожить, сжечь. Или я должна открыть его и прочитать. Я спросила Лаклана, так как он знает, что там вложено, стоит ли это того, чтобы я читала. Его ответ был расплывчатым, о том, что люди находят утешение по-разному, и только я могу принять такое решение. И я сделала. Видишь ли, насколько жизнь подвела меня, насколько я хотела притвориться, что я больше не трачу свое время на надежду — я все еще цеплялась за неё. И в тот вечер, сидя в своей уютной комнате в Водяной Лилии Bed & Breakfast в Галашилсе в Шотландии, я приняла решение и позволила этой надежде расцвести внутри меня. Я думала, что может, просто, может быть, у меня была мать, которая хотела меня, но никогда не могла найти. Возможно, в конверте был ключ к моему материнскому неожиданному счастливому событию. Но то, что я узнала далее, испугало меня, и позвольте мне сказать вам, что я не была женщиной, которую легко напугать. Первое, что я вижу, когда вытаскиваю содержимое из конверта — это фотография моей мамы. Я узнаю её лицо по фотографии, которая у меня всегда была. Но на этом изображении она выглядит расстроенной, с пятнами на лице и грязными волосами. Я смотрю в её глаза, глаза, похожие на мои. Вместе с фотографией находится стопка судебных документов, свидетельство о рождении и контактная распечатка для Центра психиатрического здоровья Элджина. Государство против Гвинет Арчер бросается в глаза, когда я начинаю читать. Её зовут Гвинет. У неё всегда было лицо, благодаря той одной моей фотографии, но я до сих пор не знала ее имени. Я начинаю сканировать документы суда, и мой живот начинает скручивать, когда я выделяю конкретные слова. С дрожащими руками я листаю бумаги. Мой сердечный пульс нарастает от шока и замешательства, когда мои глаза бегают туда-сюда, не в силах сосредоточиться на предложениях. Подсудимая... Не забота о детях... Оставление... Незаконная продажа ребенка... Мошенничество в связи... Неверие поглощает меня, когда я читаю слова. Я в бешенстве, когда продолжаю внимательно просматривать документы. Я пытаюсь сфокусироваться на этих словах, но чувствую, что уже на грани срыва. Это не может быть реальным. Это не может быть правдой. Психическое заболевание... Послеродовая депрессия... Маниакальная депрессия... Я продолжаю читать, и с каждым словом мой разум борется с процессом, я прихожу в бешенство. Комната начинает кружиться вокруг меня, и моё сердце сжимается, затрудняя дыхание. Прокурор: «Миссис Арчер, вы заключили сделку о продаже своей двухмесячной дочери, Элизабет Арчер? Ответчик: «Да». Истеричный взрыв шума в ушах рикошетит в моей голове, пронзительный, стреляющий, безжалостный взрыв боли. Мои руки крепко сжимают бумаги, так как мое зрение плывёт и выходит из фокуса. Я зажмуриваюсь, решая читать дальше, но я быстро угасаю, когда мои глаза сканируют: «Невиновен по причине невменяемости». Бумаги падают, рассыпаясь по полу, когда мои руки поднимаются к моим ушам, пытаясь заглушить пронзительный звон, но он исходит из моей головы. Звон нарастает, и это раскалывает мой череп. Нахлынувшие эмоции внутри меня создают невыносимое давление, и мне нужно освобождение. Я не могу принять это. Это так громко, так больно, слишком живо, слишком много. О, мой Бог! Она продала меня! Путаясь в своих ногах, я теряю равновесие, когда перехожу через комнату. Я ничего не слышу, кроме крика в ушах. Я спотыкаюсь и удерживаюсь от падения, хватаясь за ручку двери шкафа. Я задыхаюсь, картинка перед глазами размывается, и я начинаю плакать — рыдать — плакать — кричать. Она даже не хотела меня. Стоя в дверном проеме чулана, я хватаюсь за дверной косяк и крепко держу. Я опускаю голову, мое зрение уменьшается как в тумане, и это слишком много, чтобы сдержаться. Я больше не могу справиться с огромной истерией внутри меня. Я не могу этого сделать. Меня сейчас вырвет. Я не могу этого сделать. Я не могу. Подняв голову, я вонзаюсь ногтями в дерево, с силой расщепляя его. Быстрым движением я откидываю голову назад, стискиваю зубы и использую каждую унцию силы во мне, когда яростно бьюсь головой о дверной косяк. Отступая назад, я терплю и делаю это снова, разбивая свой лоб об массивную древесину. Моё зрение пронзает полоска света. В дверь стучат, но это звучит где-то далеко. Густая, теплая кровь стекает по моему лбу, по глазам, носу и щекам. Моё тело сгибается и скользит вниз к полу. Звон гаснет, и моё тело покалывает от удовольствия, когда кровь сочится из моей разбитой головы. Я слабо слышу как дверная ручка в мою комнату рвется взад и вперед, а потом стук. — Открой дверь! Я не могу сосредоточиться на голосе кричащего за пределами моей комнаты, когда звон возвращается к моим ушам, и слова, которые я только что прочитала, пробегают в моем сознании. Откинув голову назад, мои глаза начинают гореть от смеси моих слез, крови и макияжа. Звуки, которые захватывают, неконтролируемы и мучительны. Стук становится громче, и я двигаю глазами, чтобы сосредоточиться на двери. — Открой эту чертову дверь! Я даже не вздрагиваю, когда слышу грохот и раскалывание дерева, когда дверь выбивают, потому что я слишком далеко зашла. Я затерялась внутри себя, и больше ничего не чувствую. Другой удар, и я смотрю в оцепенении, как Деклан хватает меня. — Боже мой! — я слышу крик женщины, и я знаю, что это Исла, но я обращаю свое внимание исключительно на Деклана. — Иисус! — он впадает в панику, когда его руки касаются моего лица, но все это похоже на сон. Я даже не чувствую его прикосновения. Мое тело поет в лучистых покалываниях, но почему-то плоть совершенно онемела. — Мне нужны влажные полотенца! — кричит он, и звон внутри меня опускается до низкого монотонного гудения. Это не прекращается. — Я должна вызвать врача? — Нет, — выплёвывает он Исле, прежде чем протирает моё лицо влажным полотенцем. Но я ничего не чувствую. Мое сердце ещё бьется? Я знаю, что это должно случиться, когда я, наконец, чувствую давление от прикосновения, но это не от Деклана. Я поворачиваю голову в сторону, и Пик здесь со мной. Он берет меня за руку и крепко держит. — Ты здесь. — Я всегда здесь. — Да, дорогая. Я здесь. Что случилось? Я слабо слышу голос Деклана, но это почти эхо, когда я концентрируюсь на Пике. — Я так по тебе скучаю, — говорю я, когда начинаю заново плакать. — Поговори со мной. — Я здесь, Элизабет. Не плачь. — Она никогда не хотела меня, — задыхаюсь я. — Кто? — Кто? — Моя мама. Она продала меня. — К чёрту её. В любом случае, ты никогда не нуждалась в ней. — Тсс... Просто дыши, хорошо? — Мне нужен кто-то. Я так одинока, — говорю я Пику. — Ты не одна, — настаивает он, а затем кивает головой в сторону Деклана. Я ненадолго оглядываюсь, и его руки все еще на мне, крепко прижимают полотенце к моей голове. Когда я оглядываюсь назад на Пика, я предостерегаю: — Он не хочет меня. Он жалеет только те отходы, которые он теперь знает. — Элизабет, о чем ты говоришь? — Он заботится о тебе. Иначе, зачем бы он был здесь прямо сейчас? — Как он мог заботиться обо мне после того, что я сделала? — Любовь есть любовь. Она просто не исчезает. — Как ты можешь быть так в этом уверен? Его рука сжимает мою руку, успокаивая озноб, который теперь начинает одолевать меня, и наклоняется, чтобы тихо прошептать мне на ухо: — Потому что, даже если ты в меня стреляла и убила, я все равно люблю тебя каждым кусочком своего сердца. Я все еще хочу отдать тебе мир. — В чём я могу быть уверен? О чем ты говоришь? — спрашивает меня далёкий голос Деклана, думая, что я разговариваю с ним. — С ней все будет в порядке? — Она в порядке! Пожалуйста, уйдите и дайте нам немного времени, ладно? Я едва слышу Деклана и Ислу, но мои глаза не покидают моего брата, когда слёзы текут ещё сильнее. Как он может любить меня, когда я такая отвратительная? — Мне очень жаль, — кричу я. — Я хочу забрать всё плохое обратно, Пик, но я не могу! Я не знаю как. — Дорогая, посмотри на меня. С кем ты разговариваешь? — Скажи мне, Пик. Как мне вернуться и всё исправить? — Ты не можешь. Окончательный выбор, я знаю, он не может быть выполнен, и это ужасный груз, который я несу с собой. Груз, который невозможно носить дольше. — Элизабет, посмотри на меня! Сосредоточься! — Посмотри на него, Элизабет. — Он не любит меня. Мне больно смотреть на него. — Он скрывает это, но если ты посмотришь достаточно близко, ты можешь увидеть его трещины. — А как насчет тебя? Я хочу, чтобы ты остался. Я хочу, чтобы ты вернулся. Я умоляю тебя, — как маленький ребёнок прошу о чем-то невозможном, но я все равно прошу. — Я внутри тебя. Я не могу подойти ближе. — Черт побери, посмотри на меня! — Ты его пугаешь, — говорит он спокойным голосом, а затем в последний раз убеждает: — Посмотри на него, Элизабет. И когда я это делаю, одно прикосновение меняется на другое. Моя рука становится холоднее, моё лицо согревается под прикосновением Деклана, я резко переключаюсь и начинаю неудержимо рыдать.