Черный Лотос

— Я не… — Ты так не считаешь? — Нет, — отвечаю я. Он вздыхает и говорит: — Тогда объясни мне вчерашний вечер. — Это не было... — Ты в последнее время смотришь на себя? — говорит он. — Женщина, которая контролирует ситуацию, не будет разбивать свою голову об гребаную стену. — Ты не понимаешь, — защищаюсь я. — Тогда, пожалуйста, объясни мне. Дай мне понять, почему твое тело покрыто ушибами. Его взгляд острый, повесив свои эмоции на него, сидя здесь, я чувствую себя неловко. Зная, какой Деклан видел меня прошлой ночью, зная, что я ему открыла, я чувствую себя лишенной своей брони, за которой привыкла прятаться. Я раскрылась перед этим человеком, но теперь я хочу снова спрятаться. Хотела бы я покончить с этой видимостью и наброситься на него с грубыми словами. Избавить его от той честности, которую я ему давала. Он видит, что я хочу избежать этого разговора, тогда он нажимает. — Я хочу, чтобы ты рассказала мне, почему ты решила уничтожить себя. Скажи мне почему. Качая головой, я заикаюсь. — Не знаю... Ты не поймешь... Я не могу... — Зачем скрывать сейчас? Зачем? Просто поговори со мной. Расскажи мне. Но я сомневаюсь, что он сможет понять, если я расскажу ему. Я сама этого не понимаю. Когда я продолжаю избегать ответа, он встает и подходит ко мне, садясь на кровать передо мной. Его близость, особенно после поцелуя прошлой ночью, меня тревожит, и я позволяю своему страху расти. Жестким голосом со своим сильным акцентом, он говорит: — Помоги мне понять тебя. Скажи мне, почему ты причиняешь себе боль? — Я не... — начинаю я, когда слышу скорбь в обрывках его сурового голоса. Я подчиняюсь его просьбе, потому что я знаю, что он этого заслуживает. Я должна ему все, что он хочет. — Я не причиняю себе вреда. — Я не понимаю. — Так я чувствую себя лучше, — признаюсь я. — Когда мне больно, действительно больно, я бью себя, и это снимает боль. — Ты ошибаешься. Ты просто маскируешь боль. Ты не избавляешься от неё. — Но я не знаю, как от неё избавиться. — Ты справишься с этим. Поговори об этом, признай это и проанализируй. Его слова напоминают слова Карнеги. Однажды он сказал мне что-то очень похожее, когда я говорила с ним о Беннетте. Но дело в том, что перед лицом такой боли требуется особая сила, которой я не обладаю. — А как же ты? — предъявляю я ему. — Ты скрываешься. — Да, — признается он. — Я скучаю по своей маме, и я прячусь от всей этой хреновой ситуации. Но это не мучает меня так, как ты относишься к вещам. Я не из тех, кто набрасывается на себя с кулаками, как ты. Его слова едкие. Они злят меня, потому что они правдивы. Он прав, и я ненавижу это. Ненавижу, что стала прозрачной для него. Ненавижу, что допустила это. Пропала маскировка. Я оставила её для искупления, для раскаяния. — Я не знаю, как это сделать, — признаюсь я. Он с пониманием кивает. — Я знаю. Я просто хочу, чтобы ты поговорила, вот и все. — О моей маме? — Это хорошее начало. — Что сказать? Я имею в виду, я боюсь узнать слишком много, — говорю я ему, изо всех сил стараясь не сломаться. — Слишком много? Ты не все прочитала? — Нет. Я была так расстроена, что я... Я просто не смогла все прочитать. Я не могла сосредоточиться. Он настаивает, что мне нужно это знать, поэтому я сижу и слушаю, как он рассказывает мне документально подтвержденные факты, как и почему моя мать продала меня какому-то парню, которого она едва знала. И сфабрикованная история, которую она рассказала отцу и полиции, что меня похитили, когда она оставила меня в автокресле без присмотра, пока заходила на заправку, чтобы заплатить. Он говорит подробно, поскольку я сижу здесь как каменная, заставляя свои чувства отодвинуться дальше. Я сохраняю свое дыхание настолько, насколько могу, концентрируясь на восстановлении своего стального каркаса, пока он продолжает рассказывать мне о её психической нестабильности. У нее была крайняя послеродовая депрессия, а позже ей был поставлен диагноз маниакальная депрессия и суды признали ее безумной, поэтому она была приговорена к заключению в психиатрическую больницу вместо тюрьмы. — Скажи что-нибудь. Я держу глаза опущенными, боюсь, если я посмотрю на него, я не смогу себя держать в руках так же хорошо, как сейчас. — Она все еще там? — Нет. Через двенадцать лет она была освобождена. — Что? — выпалила я в недоумении, наконец, глядя на Деклана. — Но... Я была еще ребенком. Почему она не пришла за мной? — Она отказалась от своих родительских прав. Мысли начинают путаться в моей голове, и когда я отворачиваюсь от его лица, он ловит меня. — Не делай этого. Не прячься. — Почему я не достойна любви? — Посмотри на меня, — требует он, и когда я это делаю, его лицо размывается сквозь мои не пролитые слезы. — Твоя мама была больна. Она... — Что, черт возьми, ты делаешь? — кричу я в недоумении. — Почему ты защищаешь ее? — Я не защищаю, я веду себя разумно. — Ты не можешь объяснить того, что она сделала, — бросаюсь я на него. — Она продала меня! Что, если бы полиция никогда не нашла меня? Но ей было все равно, что со мной случилось, пока она не получила то, что хотела. — Ты не думаешь, что это имеет смысл? Чтобы найти какое-нибудь подобие понимания? — Ты шутишь, что ли? Нет! То, что она сделала, было неправильным! Такие люди, как она, не заслуживают понимания! — Ты имеешь в виду людей вроде тебя? — бросает он мне. — Что? — Разве то что она делала отличается от того, что делала ты? Его предположение, что я такая же, как женщина, которая продала меня, выводит меня из себя, и я огрызаюсь: — Что, черт возьми, это должно означать? — Я говорю о тебе. Почему ты вышла замуж за Беннетта? Почему ты заставила меня влюбиться в тебя? Почему ты лгала? — Это не одно и то же, — заявляю я, отказываясь верить, что я такой же мерзкой натуры, как и моя мать. — Потому что ты хотела, чтобы что-то заставило тебя почувствовать себя лучше. Потому что ты думала только о себе, и тебе было все равно, что случилось с людьми, которые встретились на твоем пути или кого ты уничтожила, — отвечает он мне с нарастающей яростью. Его слова заставляют меня замолчать. Я не хочу признавать параллели, но они есть, безошибочно. Он просто бросил их мне в лицо. — Она лучше знала, — слабо утверждаю я. — Как и ты, — утверждает он. — Я не могу простить ее за то, что она сделала. — Никто и не говорит, что ты должна. Я просто хочу, чтобы ты столкнулась с фактами и разобралась с этим. Мне плевать, как ты справляешься с этим, пока ты что-то делаешь с информацией, а не прячешься от нее, — говорит он. — И да, то, что она сделала, было ужасно, и это не имеет никакого смысла, однако и твои действия тоже. — И твои поступки тоже, Деклан, — осуждаю я, и он точно знает, что мои слова подразумевают. — Да, ты права. Я не могу понять, что я сделал с тобой. Но я знаю достаточно, чтобы признать, что с тех пор, как я лишил жизни человека, я остался тем же самым. Я ношу ужасающее количество неприязни внутри себя, и я не знаю, как справиться с этим. — Значит, мы все испортили? — В некоторой степени, да, — отвечает он. — Я не хочу преуменьшать того, что сделала твоя мать. Я просто хочу, чтобы ты столкнулась с фактами и что-то с этим сделала. И я понимаю его, потому что я не осознаю, что я не хочу ничем напоминать эту женщину. Я не хочу, чтобы эта ненависть жила и размножалась во мне. Я хочу отпустить обиду. Я хочу отпустить вину. Я хочу уйти от постоянного злодеяния и возмездия. Но иногда мы не получаем то, что хотим, и хотя я хочу избавиться от этого, часть меня, вероятно, всегда захочет держаться за это.