Черный Лотос

Я не видела Деклана с тех пор, как он ушел, оставив сегодня меня одну на морозе. Но я тоже его не разыскивала. Я провела большую часть дня, бродя по дому, изучая историю, произведения искусства и книги в библиотеке. И теперь, когда я лежу на кушетке в холле задней части дома, я смотрю на черное бархатное небо, усеянное звездами через стеклянную конструкцию. Вдали от цивилизации и при отсутствии облаков, вы можете видеть каждую звезду в небе. Тысячи из них сверкают в обсидиане ночи, каждая хранит в себе пожелания глупых людей и надеющихся детей. И я не могу с собой ничего поделать, когда сегодня вечером я посылаю свое желание нескольким из них. В доме темно, единственный шум издает ветер, когда свистит сквозь голые деревья. И постоянное влечение, и притяжение Деклана напоминает мне ветер. Он дует, оборачивается вокруг меня, но как только я чувствую его, он исчезает. Это неуловимо, неудержимо, неуправляемо, и как бы я не хотела Деклана, все, что я действительно делаю, ― это гоняюсь за ветром. Я поворачиваю голову, замечая тень Деклана, который стоит в открытом дверном проеме. На нем надеты только длинные пижамные штаны, которые свисают на бедрах. Тепло проникает в меня, я восхищаюсь глубокими сокращениями его мышц и четкими мускулами, которые связывают его широкие плечи и руки. Он такой красивый, что мне больно смотреть на него, но я не могу остановить себя. ― Ты в порядке? ― говорит он после долгого молчания. Я киваю, но это ложь. Я не в порядке. Он трахнул меня, как животное, и оставил на холоде. В одно мгновение он изменился — из заботливого и милого стал злым и молчаливым, полностью закрылся в себе, не желая иметь со мной ничего общего. И вот он здесь, и мне интересно, какой вариант я получу на этот раз. Он входит в комнату, и я не свожу с него глаз, наблюдая легкость его движений. ― Что ты здесь делаешь? Разве ты не замерзла? ― Мне нравится холод, ― говорю я ему. ― Я знаю, что ты делаешь. Его слова заставляют меня хотеть улыбнуться, но я сдерживаюсь. Подойдя ближе, он садится рядом со мной на кушетку. ― Где ты пропадал весь день? ― спрашиваю я. ― В моем офисе. Я искал тебя, потому что завтра я должен уехать в Лондон. ― Ох. ― Я уеду всего на пару дней. ― Что в Лондоне? ― Бизнес, ― отвечает он, не предоставляя никакой дополнительной информации, поэтому я спрашиваю: ― Другой отель? ― Да. Я недавно закончил с землей. Завтра у меня встреча с несколькими разными архитекторами, которых я могу нанять. ― Это действительно интересно. ― И когда я сажусь, я спрашиваю: ― Когда ты отвезешь меня к Исле? ― Я не хочу, ― равнодушно говорит он. ― Я бы предпочел, чтобы ты осталась здесь, где я могу следить за тобой. ― Следить за мной? Затем он отворачивается и кивает головой в направлении маленькой камеры, прикрепленной к одной из стальных балок, которая соединяет панели из стекла. ― Они находятся во всех комнатах, ― утверждает он, и в этом есть определенный смысл, как еще поддерживать такой уровень безопасности в доме такого масштаба. ― Деклан, ― я колеблюсь, чувствуя себя неловко от того, что остаюсь здесь, пока он уезжает. ― Я не доверяю тебе с Ислой. Дважды когда я приходил, ты причиняла себе боль. ― Но мне странно быть здесь, если ты этого не хочешь. ― Тебе здесь не нравится? ― спрашивает он, и я сразу отвечаю: ― Нет, это не так. Мне здесь нравится. Просто это... ― Тогда ты останешься здесь, пока я не вернусь. ― Я не понимаю тебя, ― слабо шепчу я. Услышав мои слова, он глубоко вздыхает, поворачивается, чтобы отвернуться от меня, и опускает локти на колени. ― Деклан, пожалуйста. Дай мне хоть какую-нибудь зацепку, с которой я могу начать. Скажи мне что-нибудь, чтобы помочь мне понять. Он держит голову прямо, и напряжение борется в нем. Мышцы на его спине напрягаются, и я вижу, как она поднимается и опускается, когда его дыхание учащается. Я знаю, что это отражение строящихся эмоций, мне просто жаль, что я не знаю, из чего они состоят. Я хочу прикоснуться к нему, но я боюсь, что это его разозлит, и он снова уйдет, поэтому держу руки на коленях и просто смотрю. Когда он, наконец, начинает говорить, его голос ломается вместе с моим сердцем. ― Твой голос... Как только я услышал твой голос после того, как меня застрелили, я сделал все, что мог, чтобы открыть глаза, чтобы увидеть тебя. Я уже прочитал досье. Я уже знал, что ты лгала обо всем. Но часть меня... Его голос опускается, прежде чем он тяжело сглатывает и смотрит через плечо, чтобы встретиться со мной, продолжая: ― Часть меня хотела верить, что я все понял неправильно и что это не ложь. Но когда он сказал идти, ты сделала это легко, оставив меня умирать... ― Его лицо искажается болью, которую он пытается скрыть. ― Никто никогда не заставлял меня чувствовать себя таким бесполезным и одноразовым. ― Я испугалась. ― Мои слова дрогнули, я не знала, что еще сказать. ― Я была так напугана. ― Я тоже, но ты ушла. Я задерживаю дыхание, глядя в его глаза, которые скрывают шрамы, которые я нанесла. Бремя вины, которое поглощает меня, парализует, когда я смотрю, как он обнажает хрупкие куски, которые так хорошо скрывает. Он человек, который не что иное, как сила и контроль, но в этот спокойный момент он показывает, насколько он сломлен. Сломленный и брошенный, и это все из-за меня. ― Когда я приехал сюда, ― снова начал он, ― я не хотел иметь с тобой ничего общего. Я хотел тебя убить, но потом я оказался снаружи с лопатой, выкапывая цветочные кусты, которые окружают дом, как чертов маньяк, который сходит с ума. ― Зачем ты их выкопал? ― Потому что ты сказала мне, что ненавидишь фиолетовый цвет, а эти кусты распускают фиолетовые цветы весной. И это кинжал, который пронзает мою видимую прочность. Слезы накапливаются в моих глазах, и мое тело сдерживается, чтобы не расплакаться до конца. ― В моей голове все было настолько хреново, что я не могу вытащить тебя из неё. ― Когда мне было восемь лет, ― начинаю я, мне нужно говорить, потому что звук его голоса слишком расстраивает меня. Итак, я отвлекаюсь и раскрываю еще одну часть своего прошлого. Еще одна развязка для него. ― Меня перевели в другую приемную семью. Та, которая заставила меня поверить, что монстры реальны. Я была напугана до глубины души, и когда мне показали комнату, в которой я буду спать, все стены в ней были окрашены в фиолетовый цвет. ― Рука Деклана находит мою щеку, пока я продолжаю говорить. ― Все годы пыток и жестокого обращения были окрашены в фиолетовый. Его вторая рука покрывает мою другую щеку, и он держит меня. Я не хочу терять связь, но мне нужно больше, чтобы устранить кислую желчь, которая пульсирует у меня в животе. Отражая его чувства, я накрываю его щеки своими руками. Порыв комфорта успокаивает меня, когда я чувствую скрежет его небритой челюсти под руками. Я притягиваю его, и он охотно подходит ко мне, прикасаясь губами к моим. Мы не двигаемся, пока сохраняем покой друг против друга. Момент разрывается, когда он внезапно отстраняется. Мои руки соскальзывают с него, в то время как его жестко хватают моё лицо. Я чувствую напряжение в его руках, когда его нервы вибрируют у меня на щеках. Его тело замкнулось, напряженные мышцы сократились вокруг его плеч. ― Почему? ― дышу я. ― Почему ты становишься таким холодным? Он скрипит зубами, и его глаза вспыхивают с презрением. ― Потому что я не хочу быть так близко к тебе. Потому что я презираю тебя. Потому что ты коварная ведьма. Его тон вонзается, словно нож для колки льда, и мне интересно, всегда ли он будет таким со мной. Если он действительно неспособен позволить себе когда-либо быть уязвимым со мной снова. Может быть, ему суждено быть томительной болью моего сердца. Боль восхитительна. ― Тогда зачем я здесь? Почему бы тебе не вышвырнуть меня, сказать, что ты меня ненавидишь? ― Я ненавижу тебя, ― говорит он. ― Тогда зачем прикасаться ко мне, целовать меня, трахать меня? ― Это ― моя больная тяга, ― признается он. ― Голод усиливается, чем больше я его кормлю. И коварная ведьма, в которой он только что обвинил меня, оживает. Потому что с ним я хочу быть эгоисткой. Я хочу, чтобы он был моим, а не чужим. Я знаю, что я самолюбива, когда наклоняю голову в сторону, представляя ему мягкую кожу шеи, но мне все равно, и я приглашаю его, говоря: ― Тогда ешь. ― Ты не хочешь, чтобы я был таким. ― Я хочу тебя любыми способами. Его низкое рычание глубоко в груди, но далеко от сердца, которое смертельно бьется. Он дегенерат любви, но я все равно хочу его. Он встает и требует: ― Раздевайся. И когда я вернусь, я хочу, чтобы ты встала на колени, лицом вниз на пол и задницей вверх. Он заставил меня снова почувствовать себя ребенком и выполнять приказы от Карла. Я смотрю, как он выходит из комнаты, и начинаю сомневаться, было ли это ложью. Если я действительно хочу его каким-либо образом, я могу получить его. Потому что прямо сейчас я хочу ударить своим кулаком его член, за то, что приказал мне выставить себя в унизительном положении на этом ледяном бетонном полу. Как бы мне ни хотелось плюнуть на него своими резкими словами, я знаю, что я брошена. Поэтому я делаю, как приказано. Я раздеваюсь. И когда я иду в центр комнаты, я становлюсь на колени. С раздвинутыми коленями я опускаю свою голую грудь на ледяной пол, скуля от резкого холода, который кусает нежную кожу моих сосков. Протягивая руки перед собой и упираясь щекой в пол, я раздвигаю колени шире, поднимаю задницу вверх и закрываю глаза, пока мое сердце дико бьется. Представляя себя в деградации, я жду. И жду. И жду. Время проходит. Я не уверена, как долго я была в таком положении, когда мышцы ног начинают гореть и судорожно сжиматься. Мое тело становится холоднее с каждой минутой, потерянной в ожидании Деклана. Дрожь настигает меня, и когда я больше не могу удерживать это положение, я позволяю своему телу упасть в сторону. Лежа голой и униженной, я, наконец, смаргиваю слезы, подтягиваю колени к груди и тихо плачу. Это был его план? Это было наказание? Опозорить меня, зная, что он не вернется за мной? Через некоторое время мое тело онемело, что затруднило движение мышц, когда я попыталась подняться с пола. Медленно я натягиваю свою одежду, пока мечусь между одиночеством, обидой, грустью и гневом. Все это проникает через меня, забирает мою энергию и истощает меня до такой степени, что я просто хочу исчезнуть. Обернув одеяло вокруг себя, я вхожу в кухню, чтобы выпить, и когда я это делаю, я замечаю автомобиль у ворот на экране внутренней связи. Окна тонированы, поэтому, когда я приближаюсь к черно-белому экрану на стене, я не могу разобрать человека, который сидит за рулем. Но затем машина разворачивается и отъезжает, я начинаю задумываться о жизни Деклана здесь, в Шотландии, и о людях, которыми он себя окружает, если таковые вообще есть. Я знаю только о Лаклане, вот и все. Интересно, он такой же одинокий, каким кажется, и кто прячется у ворот посреди ночи. Я даже не останавливаюсь, чтобы заглянуть в его комнату, когда направляюсь в постель. Мне слишком стыдно. Он вообще возвращался в холл и видел ли, как я обнажала своё тело для него? Я отбрасываю эту мысль и, когда вхожу в ванную, я вижу, что он поставил на раковину банку таблеток, которые прописал мне доктор. Я вынимаю таблетку и смотрю на нее, думая, что я такая же, как она, та женщина, которая никогда не хотела меня. Интересно, кто я, черт возьми. Боюсь, я никогда не узнаю, останусь ли я здесь в этом перетягивании каната с человеком, который меня ненавидит. Я стряхиваю таблетку с моих пальцев, и она плюхается в туалетную воду. Я знаю, что если уйду отсюда и вернусь в Штаты, то не хочу делать это в одиночку. Мне нужен Пик. Я, вероятно, всегда буду нуждаться в нем, потому что он все еще у меня есть, и если я приму эту таблетку, я могу потерять его. А я не могу потерять его. ― Убирайся, ― я бормочу, когда возвращаюсь в спальню и вижу Деклана. ― Я не мог этого сделать, ― говорит он. ― Я знал, что если бы вернулся к тебе, то трахнул бы и причинил тебе боль, потому что хочу наказать тебя. Я бы не смог удержаться от того, чтобы вплеснуть весь этот гнев, который у меня имеется. ― Я не могу этого сделать, Деклан, ― говорю я, признавая поражение. ― Я хочу этого. Я хочу быть достаточно сильной, потому что я никогда не хочу быть без тебя. Но я начинаю думать, что быть здесь с тобой может только хуже, чем не быть с тобой вообще. Он подходит и садится на край кровати, опустив голову. ― Слишком много боли во мне. Там столько ярости и ненависти, и я не знаю, как от нее избавиться, ― говорю я ему. ― Я боролась всю свою жизнь, пытаясь избавиться от этих чувств, которые никогда не исчезнут. ― Я двигаюсь, чтобы сесть напротив него на одно из кресел. ― Я думала, что избавление от Беннетта будет тем, что мне нужно. Что каким-то образом я почувствую себя лучше в этой жизни, но... ― Я начинаю плакать. ― Я не чувствую себя лучше. Ничто не кажется лучше. Я убила своего брата, и я не совсем уверена зачем, но я убила, и я ношу это с собой каждый день. Я замышляю месть, я убиваю, я сражаюсь и до сих пор ненавижу эту жизнь. Мне по-прежнему больно, и это не пройдет. Я даже не осознаю, что мои глаза закрыты, и я склонилась от рыданий из-за моих слов, пока не почувствовала его руки на коленях. Я открываю глаза, чтобы увидеть его на коленях передо мной. ― Но это тоже причиняет боль, ― добавляю я. ― Мне больно быть здесь с тобой, и как бы я ни хотела ненавидеть тебя за все то, как ты унижал меня и наказывал меня, я боюсь уйти. Я боюсь, что больше никогда тебя не увижу. ― Пик был единственным? ― Что? ― спрашиваю я, смущенная тем, что он спрашивает. ― Ты сказала, что убиваешь. Он был единственным? Я нерешительно качаю головой, и потрясение пробегает по его лицу. ― Сколько? Прикрыв глаза, я признаюсь: ― Три. ― Иисус Христос, ― бормочет он с неверием. ― Кто еще? ― Мои приемные родители, ― говорю я, оглядываясь на него, и его плечи немного расслабляются. Его руки скользят мимо моих коленей и сжимают мои бедра. Он спрашивает: ― Что случилось? ― Пик и я сбежали вместе, и вскоре после этого мы вернулись однажды вечером с его другом и... ― Я хочу все знать, ― резко требует он. ― Я хочу знать, как эти ублюдки умерли. ― Пик и его друг, Мэтт, привязали их к кровати и бросили на них пару контейнеров с бензином, ― говорю я. ― Я помню, как стояла там, наблюдая, как они кричат и мечутся, пытаясь освободиться. Мэтт вручил мне спичку, как подарок, завернутый в самый нежный шелковый бант, так это и было. Когда я зажгла спичку и бросила ее на кровать, это был величайший подарок, который мне когда-либо давали, ― я плачу. ― Эти больные ублюдки уничтожили меня. Но вот действительно больная часть, такая счастливая, что заставила меня убить их, этого все равно было недостаточно. Этого никогда не бывает достаточно, Деклан, потому что я все еще так одинока. Я все еще чувствую себя бесполезной и отвратительной, и все, что я когда-либо хотела, это то, что Беннетт отобрал у меня. Я скучаю по отцу. Деклан вытаскивает меня из кресла, и я сажусь на пол вместе с ним, я теряю себя в эмоциях, которые привыкла держать в клетке. Он держит меня на руках, собирает меня полностью и крепко прижимает к себе. ― Я так по нему скучаю. Это так больно. Но потом я встретила тебя. И мне понадобилось некоторое время, чтобы увидеть это, увидеть, как я к тебе отношусь, потому что я никогда раньше не испытывала этого чувства. Я никогда не любила так, как любила тебя, никогда не открывалась никому. И когда я смотрю на тебя, я вижу в тебе частицу моего отца. То как ты меня утешал и любил. Никто никогда не давал мне этого. ― А что с Пиком? ― Он был моим братом. Это было по-другому. С тобой я почувствовала, что у меня есть дом. Но я знала, что разрушила нашу любовь с самого начала. Я знала, что у нас никогда не было шанса. ― Но это не остановило тебя. ― Я была эгоистом. Я знала, что с тобой времени будет недостаточно, чтобы мне было легко уйти. Его глаза презирают всего лишь секунду. Эта перемена мгновенная, и я знаю из-за чего, когда он выплевывает: ― Но ты ушла. Я не знаю, что еще сказать. И когда мы сидим, его прикосновение ко мне исчезает по мере того, как возрождается его неприязнь. Это нас сдерживает, и я знаю, что наш срок близок. Осознание того, что у нас есть этот смертный приговор, заставляет меня хотеть сделать две вещи, но я не знаю, какую выбрать. Должна ли я убежать, или мне остаться и наблюдать, как мы умираем мучительной смертью?