Черный Лотос

Стыд и смущение существуют только в вещах, которые вы цените. Я ничего этого не чувствую, пока Лаклан везет нас обратно в Галашилс. Я знаю, Деклан предполагает, что я чувствую себя именно таким образом после того, как нашел меня голой, изнасилованной и покрытой кровью Ричарда от укуса его члена, но это не так. Мое тело дрожит и трепещет в его объятиях, когда он держит меня, но я дрожу от страха. Деклан рассказал мне все, что я так хотела услышать, но кто сказал, что я могу ему доверять? Кто сказал, что это не разрушится, как и все остальное? Жизнь научила меня, что душевная боль неизбежна, снова и снова доказывая, что мечты – это просто мечты. Плод воображения нашего подсознания. Почему я должна верить, что это что—то другое? Я определенно этого не заслуживаю. Итак, я сижу здесь с двумя вариантами: умереть или довериться. Смерть кажется самым безопасным выбором, но я также не готова отпустить то, что начинаю получать обратно. Деклан — как мой героин; я пробую одну маленькую дозу, и я застряла, желая большего. Но я боюсь потерять его, зная, что не смогу выжить без него — я не хочу выживать без него. Так что, если это все, несомненно, обречено, мне было бы разумно просто покончить со всем этим сейчас. Может быть, мой настоящий дом на самом деле существует не в горах Шотландии, а в наличии всего, что было и чего больше нет. Они говорят, что смерть — это настоящий рай, и мысль о том, чтобы вернуться к моему отцу и Пику, за гранью соблазна. Но я не могу отрицать, как прекрасно чувствовать руки Деклана на мне сейчас. Он обнимает меня и гладит по спине. Он пахнет, как и всегда, и я нахожу утешение в пряных нотах его одеколона так же, как раньше находила утешение в гвоздичных сигаретах Пика. Поэтому, когда неуверенность сотрясает мое тело в непреодолимом страхе, я крепко держусь за то, чего боюсь больше всего – Деклана. Он держит здесь всю власть. Он мог бы легко уничтожить меня или воплотить все мои мечты в реальность, но для того, чтобы я узнала, что именно меня ждет, я должна отпустить контроль, чего я никогда раньше не делала. Мне страшно отдавать ему всю себя и верить, что он позаботится обо мне. Сейчас я эгоистично принимаю любовь, которую он мне предлагает, и прижимаюсь головой к его груди, чтобы слышать каждый звук, издаваемый его сердцем. Позволяя его быстрым ударам петь мне, я крепче прижимаюсь к нему. Чем я ближе, тем больше чувств открываю ему, тем больше позволяю страху поглотить меня. Все, что мне нужно – это комфорт, но я слишком боюсь боли, которую мне придется пережить, когда она пройдет – а однажды она пройдет. Когда мы подъезжаем к Брансуик Хиллу, Деклан помогает мне выбраться из внедорожника, и я морщусь от боли. Долгая поездка назад дала моему телу время, чтобы рассеять адреналин, и теперь мои мышцы и кости сердито кричат на меня, заставляя меня сгорбиться. Я кладу свою руку на руку Деклана, чтобы не упасть, он подходит, поднимает меня и несет внутрь. Никто из нас не произносит ни слова, пока он несет меня вверх по лестнице, но вместо того, чтобы пойти в комнату для гостей, он несет меня в свою. Он сажает меня на край ванны, и я смотрю, как он смачивает мочалку в воде. Когда он опускается передо мной на колени, и начинает вытирать мое лицо, и мои глаза фокусируются на махровом полотенце, которое из белого становится розовым, а затем красным, собирая кровь Ричарда. Я – могила, сижу во дворце и наблюдаю. Я не могу пошевелиться, даже если бы захотела. Поэтому я сижу. Может быть, мое тело в шоке. Или, может быть, оно просто оцепенело. Нет никаких чувств, только звуки, когда Деклан двигается, ухаживая за мной. Он протягивает мне зубную щетку, но моя рука не двигается, чтобы взять ее. — Открой, — мягко просит он, и я открываю. Мята касается моего языка, когда он чистит мне зубы, но на вкус она не та. И когда я смотрю на Деклана, он выглядит не так, как надо. Звуки звучат неправильно, так как все начинает превращаться в туннель тумана. А теперь у меня в груди что—то не так. Булавки вонзаются в мое тело, и в то же время мои глаза не могут сфокусироваться. — Ты в порядке? — спрашивают губы Деклана, но его голос приглушен и находится за миллион миль от меня, когда я раскачиваюсь. Мой мозг приказывает моему рту говорить, но провода не соединяют сообщение, когда лицо Деклана превращается в смесь цветных пятен. А потом он исчез. Сильные руки сжимают булавки; одна на моей груди, а другая на спине, опуская мое тело вниз. — Опусти голову, — приказывает он. Я тянусь к нему, когда моя голова падает, и его руки быстро двигаются к моим, и я цепляюсь за него. Все отключено, плавает в бездне, заставляя мой пульс учащаться в панике — Я здесь. Я с тобой. Просто закрой глаза и сделай глубокий вдох. Мой язык полностью онемел, когда пытаюсь, наконец, заговорить, но мои слова только заплетаются, когда я говорю: — Меня тошнит. — Все в порядке. Просто сосредоточьтесь на дыхании. Вскоре я чувствую тепло своей крови, согревающее мои внутренности, и когда мое зрение фокусируется, я медленно двигаюсь, чтобы сесть. — Лучше? Я киваю. — Давай, я принесу тебе воды, — говорит он, прежде чем наполнить стакан из—под крана. — Вот. Я делаю несколько глотков, и Деклан включает воду в душе. Он раздевается, и я не могу оторвать от него глаз, пока смотрю. Каждая его часть гладкая и изрезана глубокими, мускулистыми линиями. Подойдя, он забирает у меня стакан и помогает встать. Я вцепилась руками ему в плечи, чтобы не упасть, и он начал расстегивать рубашку, которую надел на меня. Я отпустила его, позволив рубашке упасть на пол вместе с другим топом и лифчиком, которые Ричард разрезал своим ножом. Мое тело болит, когда я помогаю ему снять штаны, а затем он ведет меня в душ. Горячая вода льется на меня дождем, смывая внешнюю грязь. Если бы я только могла вывернуться наизнанку, я бы сделала все, чтобы очистить себя от грязи, но я не могу. И мне интересно, останется ли эта гниль навсегда. Пальцы Деклана пробегают по открытой ране на моей щеке, куда Ричард вонзил свой нож, и я шиплю от укуса. — Прости, — шепчет он, и когда я смотрю в его измученные глаза, меня охватывает чувство вины, и это становится слишком сильным, чтобы держаться. Горячие слезы выскользнули, сливаясь с горячей водой, когда я позволила своим эмоциям скатиться по щекам. Деклан видит, как это выходит из меня, берет мою голову в свои сильные руки и крепко прижимает мою щеку к своей груди. Я обвиваю руками наши тела и прижимаюсь к нему. Когда мы стоим здесь под водой, обнаженные и необъятные, беззащитные и уязвимые, я чувствую, как еле заметная трещина начинает раскалываться. Это острая бритва, прорезающая неровную линию через рубцовую ткань моей самой глубокой боли. Часть меня в ужасе, но другая часть готова положить конец войне внутри. Но у меня даже нет выбора, когда я чувствую, что он забирает свою собственную жизнь, разрывая волокна стен, которые я возводила всю свою жизнь. — Все в порядке, — слышу я шепот Пика. — Если ты разобьешься, он снова соберет тебя. Его голос, его слова, они позволяют произойти разрыву, и я разрываюсь. Дрожь сотрясает меня, и Деклан чувствует это, обнимая меня. И когда он произносит свои следующие слова: — Я держу тебя, дорогая. Если ты разобьешься, я снова соберу тебя вместе, — я истекаю кровью. Опустившись со мной на пол в душе, он заключает меня в объятия, и впервые в жизни я плачу обо всем, что пережила — я действительно плачу. Это уродливо и грязно, кричать и рыдать, рыдать сильнее, пытаясь высосать из себя все страдания. Соль обжигает, печаль пронзает, воспоминания опустошают, но каким—то образом его руки облегчают все эмоции. Я устала быть стальной и бессердечной. Я устала притворяться и всегда бороться со своими собственными скелетами. Я устала от неуверенности и ненависти, которые движут темным злом во мне. Я хочу, чтобы его руки обладали магией, чтобы оживить мое сердце – сделать меня хорошей, сделать меня достойной, сделать меня привлекательной. Но я сомневаюсь, что руки любого мужчины настолько сильны, и это сомнение еще больше разжигает мой страх перед Декланом. Поэтому я также плачу от страха. Потому что мне страшно. Мне так страшно. Но это всегда было там – волнение, беспокойство. Это дремало во мне с пяти лет, время от времени оживая, но Пик научил меня, как быстро заставить это замолчать, чтобы выжить. Теперь спячка прошла. Это живой провод нефильтрованной тоски, которая выливается из меня в объятия моего принца на земле, в то время как мой другой принц существует только в нирване, частью которой мне еще предстоит стать. Теплое дыхание коснулось моего уха с нежностью: — Мне так жаль. — Это я, — выпаливаю я сквозь непоколебимые слезы, поднимая голову, чтобы посмотреть в его глаза, которые несут ответственность за вещи, за которые он никогда не отвечал. — Я причина всего, а не ты. Это все из—за меня. — Ты была всего лишь ребенком. Ты не заслужила того, что с тобой случилось. С его словами я протягиваю руку к его груди и провожу пальцами по двум пулевым ранениям, которые отмечают мой обман, и передаю ему свои слова: — И ты этого не заслужил. Его рука накрывает мою, прижимая мою ладонь к его шрамам, говоря: — Заслужил. Потому что без этого я бы никогда не нашел в тебе правды. — Но моя правда так уродлива. — Как я уже говорил, самая истинная часть человека всегда самая уродливая. Но я также уродлив, так что ты не одна. Когда вода каскадом обрушивается на нас, я чувствую тяжесть вины за то, через что я заставила пройти этого человека. Потому что все это не имело значения, когда все, о чем я действительно заботилась, был просто он. — Скажи мне, как заставить тебя простить меня. Я знаю, что недостойна твоего прощения, но я хочу его. — Хотел бы я знать, но не знаю, — говорит он мне. — Мы сломленные люди, Элизабет. Ты не можешь ожидать, что у меня не будет своих проблем, потому что у меня их тысячи. Но то, что я питаю к тебе ненависть, не отменяет моей любви к тебе. Его слова могут не иметь смысла для большинства людей, но для меня они имеют смысл. Мне просто нужно выбрать, стоит ли рисковать и отдавать себя ему. — Иди сюда, — говорит он, вставая, чтобы помочь мне подняться. Я сажусь на встроенную сланцевую скамью и позволяю ему вымыть меня, пока сижу здесь, вымотанная до истощения. Закрыв глаза, я расслабляюсь в его прикосновениях, пока он моет мои волосы и очищает мое тело. Но когда он раздвигает мне ноги и тихо ругается, я открываю глаза и напрягаюсь. — Что? — спрашиваю я, глядя на него сверху вниз, когда он в ужасе смотрит между моих бедер. Переводя взгляд на меня, он стискивает челюсти, прежде чем потребовать: — Расскажи мне точно, что произошло. Я смотрю вниз и вижу отвратительную коллекцию синяков. — Он изнасиловал тебя? Я киваю. — Что еще? Его руки остаются на моих бедрах, раздвигая их, когда я признаюсь: — Он использовал свой пистолет. — Что ты имеешь в виду, говоря, что он использовал свой пистолет? — он шипит сквозь зубы. — Чтобы трахнуть меня. Он использовал свой заряженный пистолет, а затем засунул его мне в рот, чтобы пососать. Его пальцы впиваются в мою кожу, когда он опускает голову, и я вижу, как мышцы его плеч и спины напрягаются от гнева, когда он крепче сжимает меня. Его слова напрягаются, когда он продолжает спрашивать: — А вся кровь у тебя на губах? — Он насиловал меня, держа пистолет у меня во рту, но мне удалось вырваться, и я укусила его. — Его член? — Да, — хнычу я, и когда он смотрит на меня, я открываюсь, — Я хотела умереть. Я умоляла его застрелить меня. — Не смей даже думать о том, чтобы бросить меня, — ворчит он. — Он сказал мне, что тебе все равно, что со мной будет, что ты не придешь. — Я пришел за тобой, — подтверждает он. — Все, о чем я мог думать — это найти тебя. Я сходил с ума, не зная, как добраться до тебя. Схватив мочалку, он запускает ее мне между ног и начинает осторожно меня чистить. После того, как он вымыл меня, он держит меня голой, помогая мне забраться в его кровать. Уютно устроившись на его простынях, с его запахом вокруг меня, я хочу улыбнуться, но не могу. Сожаление поглощает ненависть к тьме, которую я принесла к нам, желание стереть ее и вернуться в прошлое, чтобы сделать это снова. — Мне нужно, чтобы ты кое—что знала, — бормочет он, обнимая меня. — Я уже не тот, что был. Но я уже знаю это. Это видно по его глазам. С того момента, как он вышел из своего внедорожника, и я поняла, что он жив, я увидела тьму внутри него. — Я продолжаю пытаться переварить то, что я сделал с Беннеттом, найти причину, чтобы позволить себе потерять контроль, но я не могу. Протянув руку к его лицу, я прижимаю ладонь к его щетине, и все, что мне удается выдавить, это задыхающееся: — Я буду любить тебя, независимо от того, насколько темным ты станешь. И с этими словами он, наконец, целует меня, прижимаясь своими губами к моим в лихорадке эмоций, которая говорит мне обо всем, что скрыто глубоко внутри него. Его тело, разогретое полосами мускулов, перекатывается на меня сверху. Мы плоть к плоти, прозрачные, голые. Шрамы широко раскрылись, чтобы видеть друг друга. Его губы двигаются вместе с моими, открывая меня для воссоединения, притязаний и контроля в плотском совокуплении. Он рычит, перекатывая свой язык с моим, когда я запутываюсь руками в его волосах, наслаждаясь его вкусом. Его член толстый и твердый напротив меня, но в тот момент, когда он трется о мою киску, я вздрагиваю от боли, вскрикивая, когда отшатываюсь от него. Он напрягается надо мной, и я пытаюсь оттолкнуть его от себя, но он не двигается с места. — Ты в порядке? — Прости, — выпаливаю я, когда он позволяет мне сесть. — Все в порядке, — успокаивает он. — Я просто… — Тебе не нужно говорить ни слова. Придвигаясь, он берет мою грудь в рот, посасывает сосок, не сводя с меня глаз, пока я смотрю на него сверху вниз. Он пирует в первобытной нужде, и я не отрицаю его потребности в близости в этом ограниченном качестве. Когда мои ноги согнуты и раздвинуты, он опускается на меня, прижимаясь губами к моей киске. — Не позволяй мне причинить тебе боль, — говорит он мне, когда я запускаю руки в его волосы, сжимая их в кулак в тот момент, когда его язык погружается в мою сердцевину. Его прикосновения мягкие, совсем не похожи не его характер, к чему я не привыкла. Проводя языком по моему клитору, а затем прижимая его к себе медленными кругами, посылая холодок по моему позвоночнику. Он осторожно втягивает комок нервов в рот. Его глубокие стоны вибрируют против меня, и я знаю, что он сдерживает себя, поэтому я даю ему разрешение, говоря: — Все в порядке. Ты не причинишь мне вреда. Как только я произношу эти слова, он обнажает зубы, погружая их в мою самую нежную плоть, когда я дергаю его за волосы. Я шиплю от приятной боли, которую способен причинить только Деклан, и я удовлетворена, зная, что он доволен тем, что причиняет ее мне. Я опускаюсь на кровать, когда его горячий язык начинает трахать мою киску, входя и выходя из меня в мучительном восторге. Схватив меня за бедра, он начинает двигать меня своим языком, вверх и вниз, толкать и тянуть, заставляя меня теперь трахать его лицо. Искры вспыхивают, когда я закрываю глаза, и я сдаюсь, прижимаясь к его лицу, и его одобрительное рычание, чтобы эгоистично получить это удовольствие, которое он предлагает, подстегивает меня еще больше. Бедра дрожат, бедра вздрагивают, сердце колотится, и я этого не заслуживаю. — Остановись. Я отталкиваю его и отступаю назад. — Нет, — рявкает он на меня, притягивая меня обратно, обхватывая губами мой клитор, когда он сжимает свой член и начинает дрочить. — Деклан, пожалуйста, — хнычу я, когда он приближает меня к оргазму, но он игнорирует меня. Его язык скользит по мне, дразня, посасывая, кусая, облизывая. Он страстен в своих движениях, преследуя только одну цель, и когда он прижимает мои бедра к своему рту, я взрываюсь. Сокрушительные волны электричества обжигают и искрят нервы и вены, нагревая меня в трепете страсти. Я кончаю греховно сильно, чувствуя, как каждое пульсирующее сокращение моей киски сжимает язык Деклана, когда он стонет от собственного оргазма. Наши покрытые потом тела корчатся вместе, когда внутренние раны открываются в уязвимости. Слезы текут из уголков моих глаз, когда он целует мое избитое тело, мою грудь, шею и мои губы, затем он говорит: — Попробуй, насколько ты идеальна для меня, — прежде чем погрузить свой язык в мой рот, чтобы я могла попробовать себя на нем. И мы целуемся. Мы целуемся так, как никогда еще не целовались два человека. Мы – горько плачущие дикари, разделяющие одно дыхание жизни, смерти и любви. Отдавая, беря, нанося синяки и воссоединяя то, что, как я думала, было навсегда разрушено. И впервые за очень долгое время, когда я устаю и закрываю глаза, я провожу свой сон с Карнеги. Проснувшись, Деклан сидит в постели рядом со мной, пьет кофе и смотрит мировые новости на плоском экране над камином, который находится в другой стороне спальни. Пока снаружи льет дождь, барабаня в окна, я лежу неподвижно, позволяя своему телу медленно просыпаться, пока смотрю последние новости. Когда я вытягиваюсь, Деклан замечает, что я проснулась, говорит: — Доброе утро, дорогая, — и раскрывает свои объятия, чтобы я свернулась калачиком. — Сколько сейчас времени? — спрашиваю я слабым голосом. — Около часа. Мы проспали весь день. Снова переключив внимание на телевизор, я слушаю репортаж об американском самолете, который разбился после того, как произошел сбой в шасси. Я таю в объятиях Деклана, наблюдая, как репортер сообщает последние новости, пока пассажиры высаживаются на заднем плане. Он объявляет, что все выжили, и что только несколько человек были ранены и доставлены в больницу. Но именно тогда, когда камера наводится на пассажиров, мое сердце замирает, и я немедленно сажусь. — В чем дело? — спрашивает Деклан, но я не могу говорить, и затем сюжет заканчивается. — Ты можешь перемотать это назад? — Что происходит? — Просто перемотай назад, — говорю я дрожащим голосом, и мое тело приходит в состояние повышенной готовности. Деклан перематывает сюжет назад, и как только камера приближается к пассажирам, я говорю ему: — Остановись. Мои глаза расширяются в шоке, когда мой пульс выходит из—под контроля. Этого не может быть. Подползая к краю кровати, обеспокоенный голос Деклана спрашивает меня: — Элизабет? О боже мой. — Он жив.