Черный Лотос

Стоя перед окном, я смотрю вниз и наблюдаю, как снегоуборочные машины, проезжая по городу, очищают улицы. Я ушла из комнаты Деклана рано утром, пока он еще спал. Я хотела поддерживать таинственность и сделать так, чтобы он еще побегал за мной, а если бы я проснулась в его объятиях — это бы только все упростило для него, и из того, что я узнала о мужчинах — легкость приводит к незначительным вложениям. Мне же нужно, чтобы Деклан был полностью увлечен, если у меня есть хоть какой-то шанс, что это сработает, поэтому я тихонько выскользнула из его комнаты. Я начинаю смеяться, когда слышу стук в дверь, хотя прошлым вечером он просто явился без предупреждения. Но с другой стороны двери оказался не Деклан, это было обслуживание номеров. — Мистер Маккиннон заказал для вас завтрак, — говорит парень, закатывая белую тележку с кофейником и блюдом с фруктами и хворостом. — Когда он сделал этот заказ? — спрашиваю я. — Около часа назад, миссис Вандервол, — отвечает он. — Налить Вам чашечку кофе? — Нет, спасибо. — Хотели бы Вы что-нибудь еще? — Кажется, мистер Маккиннон все предусмотрел. В любом случае спасибо, — говорю я ему, прежде чем он поворачивается и уходит. Яма в моем желудке сжимается, и эта демонстрация должна понравиться мне, но вместо этого, меня все это только раздражает. Я не должна была соприкасаться с его утешением прошлой ночью. Это было так глупо с моей стороны, и теперь я злюсь сама на себя. Я оставляю еду и кофе и направляюсь в душ, чтобы освежиться. Поскольку у меня нет никакой одежды, кроме вчерашней и этой пижамы, то я надеваю свое платье и припудриваю лицо с помощью маленькой пудреницы, которую ношу в сумочке, а затем сушу волосы. Беннетт звонит мне чуть позже утром, беспокоится, не застряла ли я вчера во время снегопада, но я уверяю его, что все в порядке, и чуть позже буду дома, как только очистят улицы. Мы какое-то время просто болтаем, и когда я слышу стук в дверь, то прощаюсь с ним и кладу трубку. Когда я открываю дверь, Деклан заходит внутрь, выглядя более собранным, чем я, в своем сшитом на заказ костюме; одна пуговичка на воротничке рубашки расстегнута и он без галстука. — Что, сегодня не мог просто вломиться? — говорю я, и мои слова пропитаны остатками раздражения. — Я забыл ключ на твоем столике прошлой ночью, — отвечает он, подходя к тележке с едой. — Ты даже ни к чему не притронулась. — Мне не нужно, чтобы ты заказывал мне еду, будто ты знаешь, что мне нравится есть, или что у тебя есть право, делать какие-то предположения обо мне, — выплевываю я и иду на кухню, чтобы поставить чайник. — Итак, мы вернулись к суровой сучке Нине? Поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, и говорю: — Я выпью чашечку чая, и затем я бы хотела, чтобы мою машину подогнали, и я могла бы отправиться домой. — Там по-прежнему снегопад. — Снегоуборщики уже прочистили дороги. Он идет на кухню и останавливается у бара. — Что случилось с тобой этим утром? Я проснулся, а ты уже исчезла. — Твое самолюбие задето? — говорю я со снисходительной усмешкой, которая дико бесит его. Обойдя барную стойку, он прижимает меня к столешнице и шипит: — А теперь, пришло время тебе взять себя в руки, — чайник свистит, и прежде чем я могу повернуться, чтобы снять его, он дотягивается до него и с громким стуком ставит его на другую конфорку, пугая меня, и выключает плитку. Удерживая меня в клетке своих рук, он говорит серьезным голосом: — Твои игры начинают бесить меня, и мне не нравится, что мной играют. — А что на счет твоих игр, Деклан? А именно насчет той игры, которую ты затеял с первой нашей встречи? — Разве я не извинился за это? — спрашивает он. — Или ты забыла, что пришла ко мне прошлой ночью? — Момент слабости. Этого больше не повторится. Так что, если ты надеешься... — Боже, ты чертовски невыносима. — Как и ты, — говорю я, пытаясь оттолкнуть его, но он удерживает свое положение, не сдвинувшись ни на дюйм. Я грубо говорю: — Выпусти меня. — Нет. Прижимаю свои руки к его крепкой груди, я вне себя от злости. — Я серьезно, Деклан. Отвали. — Нет. — Отпусти меня! — Нет, пока ты не перестанешь кормить меня чепухой. Перестань лгать и расскажи, почему ты пришла ко мне вчера. Прижимаю свою грудь к его, прищуриваю глаза и говорю: — Я уже сказала тебе. Момент слабости. Он хватает меня за руки чуть повыше локтей, наклоняется ниже и произносит: — А я сказал тебе — прекрати лгать. Я сжимаю руки в кулаки и отдергиваю свое тело от него, и он опускает меня. Он делает шаг назад, а я пересекаю комнату, чтобы между нами образовалось пространство, и подхожу к окнам. — Ты думаешь, я постоянно посягаю на замужних женщин? — спрашивает он. Обняв себя, я продолжаю стоять к нему спиной. — Ты думаешь, я мудак? — продолжает он. — Присоединись к клубу. Я гребаный ублюдок, но я ничего не могу поделать с тем, какие чувства ты вызываешь во мне, когда находишься рядом. Я могу чувствовать тепло его тела, когда он встает позади меня. Его руки опускаются на мои плечи, и он осторожно поворачивает меня лицом к себе, но я продолжаю смотреть в пол. — Скажи мне, что я не одинок в этом, или скажи, что одинок, потому что в момент, когда я думаю, что понимаю тебя, ты закрываешься от меня. — Когда я поднимаю на него взгляд, в его глазах отражается надежда на мой ответ. — Расскажи, почему ты пришла вчера ночью ко мне. — Потому что... — начинаю я, но позволяю продолжению повиснуть в воздухе. — Расскажи мне. — Потому что я не хотела быть одна. — Почему? — Деклан… — колеблюсь я. — Почему, Нина? Опустив голову, мой голос идеально дрожит, когда я говорю: — Потому что я — одинока. — Он гладит своими руками мои плечи, шею, и затем мои щеки, приподнимая мою голову к нему. Когда я смотрю прямо ему в глаза, добавляю: — Независимо от того, здесь он или нет, я — одинока. — А когда я здесь? — спрашивает он. — Я не чувствую себя такой одинокой. Он выдыхает и прислоняется своим лбом к моему, а я обхватываю руками его запястья. — Прости, — говорит он. — Вчера я был мудаком по отношению к тебе. — Ну, я тоже не была такой уж хорошей. Он опускает голову и произносит: — Не уезжай. Останься. Позволь мне помочь тебе. — Не могу. Мне нужно вернуться домой. — Зачем? Слабо засмеявшись, говорю: — Ну, во-первых, мне нужно переодеться в чистую одежду. — Тогда поезжай домой и переоденься. Я заберу тебя. — Куда мы поедем? — спрашиваю я. — Когда в последний раз ты веселилась? — я пожимаю плечами, и он говорит: — Так значит давай, немного повеселимся. *** Несколько часов назад я вернулась домой. Деклан позвонил мне только что, сказал, что едет за мной и хотел убедиться, что я тепло оденусь. Так что я убедилась, что нарядилась в соответствии с морозом, да и тем более снег по-прежнему продолжал идти. Когда консьерж звонит, чтобы сказать, что Деклан пришел, я надеваю шерстяное пальто, шарф, печатки и вязаную шапку. Когда двери лифта открываются, я вижу, что Деклан стоит в фойе, и впервые я вижу, что на нем надеты вышарканные темные джинсы и серый свитер под черным шерстяным пальто. Он выглядит круто, и когда поворачивается ко мне, его улыбка становится шире. — Ты готова? — спрашивает он, когда мы идем рука об руку. — Не уверена, — осторожно отвечаю я. — Я же не знаю, что мы собираемся делать. — Пошли. Я прохожу за ним через парадную дверь и замечаю, что его машина припаркована у бордюра, но он, почему-то, ведет меня в противоположную сторону. — Мы не поедем на машине? — Нет. Я сильнее натягиваю свою вязаную шапку цвета слоновой кости и еще на несколько раз оборачиваю вокруг шеи шарф, он наблюдает за мной с улыбкой, а затем протягивает мне руку. Я не принимаю ее, чтобы не рисковать, что кто-то увидит это, поэтому когда начинаю идти, он кладет свою руку мне на поясницу и переводит через улицу к Миллениум парку. — Ты ведь знаешь, что там закрыто? — спрашиваю я, когда он ведет меня к катку. — Слишком много снега. — Он закрыт для всех, кроме тебя. — Что? — Мистер Маккиннон, — нас приветствует молодой человек, когда мы подходим к катку. — Уолтер, спасибо, что делаешь это, — говорит Деклан, и они пожимают друг другу руки. — Пожалуйста, — отвечает он, затем смотрит на меня и спрашивает: — Готовы? — Мы будем кататься на коньках? Деклан смеется, а Уолтер говорит: — Тут обычно этим и занимаются. Вы когда-нибудь катались? Немного смущенно я отвечаю: — Вообще-то... нет. Никогда. — Никогда? — спрашивает Деклан, и когда я качаю головой, он говорит: — Но ты живешь практически в парке, — когда я пожимаю плечами, он шутит: — Следовательно, это будет забавно. — И я игриво улыбаюсь ему. После того, как мы надеваем коньки, Уолтер открывает каток, и я хватаюсь за металлическое ограждение, в то время как Деклан легко выкатывается на лед. — Держи меня за руку, — инструктирует он меня, заметив мою нервозность. — Это неловко, — говорю я ему. — Ладно. — Ладно? — Ты всегда такая чопорная, Нина, — говорит он. — Давай, держись за мою руку. — Я шлепнусь на задницу. Он подкатывает ко мне, протягивает мне обе руки и говорит: — Отпусти ограждение и возьмись за мои руки. Я кладу одну руку в его и ступаю на лед, прежде чем отпустить ограждение и вложить свою вторую руку в его. Через секунду я теряю равновесие и падаю прямо на его грудь. Он хватает меня за талию, смеется и говорит: — Расслабься. Ты слишком напряжена. — Морозно на улице, а ты привел меня на лед. Я не могу расслабиться, — ворчу я. — Перестань ныть, — он вновь берет меня за руки и начинает ехать задом на коньках, ну а я соответственно скольжу вперед. — Попробуй подвигать ногами. — Ух, я упаду. С усмешкой на лице он спрашивает: — Почему ты такая упрямая? — Ты серьезно? Я могу задать тебе тот же вопрос. — Почему бы тебе не попытаться довериться мне, хотя бы сегодня? Когда он продолжает возить меня таким способом по катку, пока сам он, полностью все контролирует и едет задом, я спрашиваю: — Вот что тебе нравится? Кто-то, кто полностью подчиняется тебе и не имеет собственного мнения? — Нет, Нина. Сейчас разговор не о подчинении, а о доверии, о том, что я думаю, нелегко тебе дается. — Доверие может дорого обойтись, — заявляю я. — Или оно может принести успокоение. Он не отводит от меня взгляда, когда я, наконец, сдаюсь, и, вздохнув, соглашаюсь: — Ну, ладно. На один день. Его улыбка такая дерзкая, и я качаю головой, а затем спрашиваю: — Что ты сделал, чтобы для нас открыли каток? — Уолтер работал на меня, когда строился отель. Так что я просто позвонил ему, подсунул парочку купюр, и вуаля — мы здесь. — Тебе все так легко дается? — Нет, — говорит он с проницательным взглядом. — Есть кое-что, над чем я должен поработать. Он говорит это, и я опускаю глаза, чтобы ослабить напряжение, и когда я делаю это, тут же теряю равновесие, споткнувшись о носок своего же конька. Я хватаюсь за его пальто, поскольку падаю на бедро, и тяну его за собой. Он нависает надо мной, смеясь, пока я лежу, распластавшись на спине. — Моя попа промокает, — говорю я, пытаясь сесть, но он не позволяет мне своим телом, лежащем на моем. Его пальцы гладят меня по волосам, и он шепчет: — Твои рыжие волосы великолепны, когда на них попадает снег. Дрожь пробивает меня из-за холодного льда, и он отодвигается, встает на ноги и помогает подняться мне. — Накатались? Я киваю, и он ведет меня с катка к скамье. Когда мы садимся, он кладет мои ноги на свои колени и начинает расшнуровывать мои коньки. Снимает с одной ноги, решительно проводит большим пальцем по своду стопы, попутно растирая, а затем повторяет то же самое с другой ногой. Я наблюдаю, как он делает это, и он не отводит своего взгляда от моего ни на секунду. Обожание, которое он источает, ощутимо, и жаль, что он растрачивает его впустую на такую, как я, но я принимаю это и использую для своей выгоды. Мы надеваем нашу обувь и благодарим Уолтера, прежде чем возвращаемся к моему дому. Прогуливаемся до его машины, он вытаскивает свои ключи и открывает пассажирскую дверцу. — Садись. — Куда мы собираемся? — Один денек просто доверься мне, — говорит он. — Садись. Я прохожу мимо него и сажусь на кожаное сиденье «Мерседеса», и он закрывает дверцу. Когда он занимает свое место, он заводит машину и выезжает на проезжую часть. Я молча сижу, пока мы едем на север Мичиган-авеню к Ривер-Норт. Поглядываю на него, он поворачивает голову ко мне и спрашивает: — Что? — Ты везешь меня к себе домой? Он подмигивает мне, и когда я открываю рот, чтобы заговорить, он перебивает меня, напоминая: — Один день, Нина. Заезжаем в гараж, паркуемся и направляемся к лифту. Он набирает код и нажимает «П». — Ты нервничаешь из-за того, что ты здесь? — спрашивает он, пока мы поднимаемся на верхний этаж. — А должна? Подходя ко мне ближе, он берет меня за руку, когда открываются двери, и мы выходим из лифта во впечатляющую квартиру. Весь верхний этаж принадлежит ему, и когда я смотрю через огромную гостиную с множеством акцентов в сводчатом потолке, то отмечаю архитектурные элементы современного дизайна. Рядом с огромной стеной из окон, из которых прекрасно видно город, и рядом с дальней стеной расположена большая кухня фирмы «Archlinea». Вижу лестницу из нержавеющей стали и спрашиваю: — А что там? — Частная терраса на крыше. — Это место удивительное, — говорю я, когда прохожу дальше в квартиру. Она такая впечатляющая и просторная, но в то же время теплая и уютная, это как раз то чувство, которое я ценю, потому что это далеко от того, как я чувствую себя в собственной квартире. — Кофе? — спрашивает он. — Да, пожалуйста, — снимаю пальто и шарф, кладу все мои вещи на один из диванов и направляюсь к дивану, который расположен около огромного камина. Вскоре Деклан присоединяется ко мне, подает мне кружку, включает камин, а затем садится рядом со мной. — Давно ты здесь живешь? — С тех пор, как два года назад переехал в Чикаго. — Тут очень много места для одного человека. — Говорит женщина, которая живет в пентхаусе в «Легаси», — замечает он с ухмылкой, и я смеюсь. — Мой муж уже жил там до того, как я встретила его, — возражаю я. — Тебе нравится там? — Я привыкла, — отвечаю я. — Большую часть времени я там одна, Беннетт работает и путешествует очень много. Он не отвечает, так как делает глоток своего кофе, потом ставит кружку на столик. Поворачивается ко мне и говорит: — Я хочу узнать о тебе. — Что ты хочешь узнать? — Что ты изучала в колледже? Ты работала до замужества? Я хочу узнать кто ты, кроме того, что ты его жена, — говорит он и поворачивает свое тело так, чтобы оказаться лицом ко мне. Я верчу кружку в руках, греясь, и отвечаю. — Я изучала историю искусств в Университете Канзаса. Когда мои родители погибли, я училась на третьем курсе. — Как они погибли? — спрашивает он. Он не говорит то, что обычно говорят люди, когда вы упоминаете про смерть. Он никогда не говорит, что ему жаль, не извиняется за то, к чему не имеет никакого отношения, и я ценю это, даже притом, что я кормлю его ложью. — Торнадо разрушил дом, в котором я выросла. Они были найдены под обломками через несколько дней, — говорю я. — Я была единственным ребенком, так что, когда узнала, что они набрали кредитов и повторно заложили дом, чтобы оплатить мою учебу, у меня не оказалось денег. Я пропустила следующий семестр и больше не вернулась в университет. — Что ты сделала? Поднимаю ноги, складываю их перед собой и отвечаю: — Я была абсолютно одна, так что сделала то, что должна была, чтобы сводить концы с концами. Я работала на нескольких работах, чтобы покрыть аренду и оплатить счета. — Так каким ветром тебя занесло в Чикаго? — спрашивает он. — Прошло несколько лет, я была в депрессии и двигалась в никуда. Все мои друзья получили высшее образование и жили дальше, пока я застряла. Мне нужны были перемены, поэтому я собрала то малое, что у меня было, и переехала сюда. Без какой-то определенной причины, — говорю я. — У меня было достаточно денег, чтобы снять небольшую квартирку, и я устроилась на работу в кейтеринговую компанию. Я раньше обслуживала эти шикарные вечеринки, и как бы глупо это не звучало, хоть я их только обслуживала, я притворялась, будто принадлежу к этому миру. Той части, где тебя ничего не волнует, где есть возможность носить шикарные платья и пить дорогущее шампанское. К миру, частью которого я никогда не была, пока меня не наняли обслуживать вечеринку Беннетта Вандервол. — Вот как ты встретила его? — Жалко, да? Отчасти делает меня похожей на охотницу за богатствами, но это определенно не так, — говорю я ему. — Впервые за долгое время я не чувствовала себя такой потерянной. И когда он смотрел на меня, он не видел бедную девочку из Канзаса, которая убежала от своей несчастной жизни. Я рассказываю Деклану эту ложь, а взгляд на его лице выражает сочувствие, но жизнь, которой он сочувствует — это жизнь, за которую я бы отдала практически все, чтобы только заполучить ее. Боже, если бы он узнал правду о том, как я росла, он бы убежал. Эта та история, которую никто в здравом уме не хотел бы услышать. Это та история, в существование которой люди не хотят верить, потому что ее сложно переварить. Она слишком темная для людей, чтобы даже рассмотреть вероятность ее существования. — А сейчас? Смотря в кружку, я наблюдаю, как пар исходит от кофе и исчезает в воздухе, когда я отвечаю с ложной дрожью: — А сейчас я осознаю, что я бедная девочка, которая убежала. Девочка, которую он никогда не видел во мне. Как будто однажды проснулась и внезапно поняла, что я не соответствую всему этому. Поняла, что больше не уверена, где мое место в этом мире. Деклан вынимает кружку из моих рук и ставит ее на столик, а затем придвигается ко мне ближе. Он берет мою руку в свою и говорит: — Ты любишь его? Я неуверенно киваю головой и шепчу: — Да. Когда он вопросительно приподнимает голову, я добавляю: — Он любит меня. Он заботится обо мне. — Но ты чувствуешь себя одиноко, — заявляет он. — Не надо. — Не надо, что? — Заставлять меня плохо говорить о нем, — отвечаю я. — Я не этого добиваюсь. Я всего лишь хочу, чтобы ты была честной со мной. — Я и так честна с тобой, но... — опускаю голову и колеблюсь, а он подгоняет меня: — Но...? — Это кажется неправильным, обсуждать это с тобой. — Ты чувствовала себе неправильно, когда лежала вчера в кровати со мной? — задает он вопрос. — Да. Его голос низкий и полон решимости, когда он спрашивает: — Когда это именно чувствовалось неправильно? Когда ты легла в мою кровать или когда сбежала из нее? Я молчу минуту, затем с трудом сглатываю и отвечаю: — Когда сбежала. Его рука проскальзывает в мои волосы, проходит сквозь мои локоны, а затем он проводит рукой по моей щеке, пока его другая рука по-прежнему держит мою. Слабым голосом он говорит: — Я хочу поцеловать тебя прямо сейчас. Поднимаю свою руку к его руке, которая лежит на моей щеке, хватаюсь за его запястье и тихо умоляю: — Не надо. — Почему? — Потом что я не хочу, чтобы ты делал это. — Почему? Я открываю глаза и говорю: — Потому что это неправильно. — Тогда почему это так не ощущается? — Возможно, это так не ощущается на данный момент, но в конечно счете будет по-другому. Он убирает от меня руку и отстраняется. Я не подпускаю его, потому что сейчас он просто голоден, а мне нужно, чтобы он был смертельно голоден — ненасытен. Мне нужно, чтобы он сильнее влюбился в меня. Сильнее, чем сейчас. Так что, я подержу его на расстоянии чуть подольше, потому что, кажется, это работает.