Назови меня по имени

Темнота — не пугающая, не враждебная, а ласкающая, нежная — окутывает его как пуховым одеялом. Тишина — только невнятный шорох, похожий на плеск воды, убаюкивающий, как колыбельная, которой никогда не пела ему мать. Ему кажется, что тёплые волны несут его, укачивая, всё дальше и дальше, и это так хорошо, так правильно, что он отдаётся воле этих волн, постепенно растворяется в них, чтобы слиться наконец с этой темнотой, с этой тишиной… — Северус, — знакомый, очень знакомый голос зовёт кого-то. Какое странное имя — Северус. Это его зовут? Северус — это он? — Северус, посмотри на меня! Сильные руки прикасаются к нему, требовательно трясут за плечи, так, словно имеют на это право. Он хочет обратно — к темноте, к тишине, к ласковым волнам — но руки настойчивы, они не отпускают его, держат, не дают уйти. И тогда он открывает глаза. Сначала он ничего не видит — только туман, белый, клубящийся, ластящийся к нему, словно щенок, утягивающий за собой назад, туда, где его ждут тёплые волны. Потом туман постепенно начинает рассеиваться, открывая лохматые черные волосы, встревоженные зелёные глаза, теребящие его руки… — Гарри, — он почему-то совсем не удивлён, конечно, Гарри, кто же ещё. — Что ты здесь делаешь? — Тебя искал, — просто отвечает мальчишка… нет, уже не мальчишка, сейчас он выглядит гораздо старше своих неполных семнадцати. — Давай руку. Гарри помогает ему сесть, сам садится рядом, обхватывает руками колени. Вокруг них по-прежнему туман — словно не осталось никого на всем свете, только они двое, сидящие так близко друг к другу. — А где мы? — спрашивает он. — Это ты мне скажи. У меня вокзал был. А у тебя — я не знаю. Он оглядывается по сторонам, и под его взглядом туман отступает — недалеко, совсем чуть-чуть, чтобы встать белой колышущейся стеной в нескольких футах от них. Озеро. Пологий галечный берег. Старая ива, шатром клонящаяся к прозрачной воде, полощущая в ней гибкие ветви. Точно такая, как та, возле которой тысячу тысяч лет тому назад он смотрел на солнечные блики, танцующие в рыжих волосах. — Кажется… Кажется, я был здесь счастлив. Очень давно. Мы что, умерли, Гарри? У нас ничего не вышло? Гарри улыбается, срывает травинку, крутит тонкий стебелёк в руках, тянет в рот. — Что не вышло? Если ты о Волдеморте — его больше нет. Совсем. Меч в руке последнего Грифона… Мне Дамблдор рассказал, Северус. Там, на вокзале. И про меч, и про пророчество… и почему ты сделал то, что сделал. А если ты о нас… Мы не умерли. Ну… не совсем умерли. Дамблдор сказал, мы можем вернуться. Мы теперь свободны, понимаешь? Вернуться… Он взвешивает это слово, рассматривает его со всех сторон, пробует на языке. Вер-нуть-ся. Куда? К новой боли? К одиночеству? Кому он там нужен теперь? А здесь так хорошо, так покойно. Сидеть под старой ивой, слушать плеск волн, растворяться в тишине… А потом лечь, свернуться калачиком и уснуть. Он ведь заслужил немного покоя, правда? Но есть ещё мальчик, сидящий рядом с ним, мальчик, пришедший к нему сквозь туман — вот он должен вернуться, у него впереди долгая счастливая жизнь. — Гарри, — говорит он, уже предчувствуя, что это бесполезно, но всё-таки надеясь сломить пресловутое гриффиндорское упрямство. — Ты должен вернуться. Ты теперь герой, победитель, у тебя всё будет теперь хорошо… Зачем тебе это? Зачем тебе я? Давай я останусь здесь. — Северус, знаешь, что, — Гарри резко поворачивается к нему, голос подчёркнуто спокоен, но на щеках горят красные пятна, а глаза подозрительно блестят. – Ты, конечно, профессор и вообще жутко умный… Но ты такой… такой дурак! Вот только попробуй сейчас сказать, что ты меня не любишь! — Я… Но, Гарри, я… — Что Гарри? Что на мече написано было, помнишь? Ты пророчество внимательно слушал? Это ты — моя сила! Ты же… ты же, когда меня от змеи собой закрыл… ты же себя в жертву принёс, как мама тогда, понимаешь? И вот хрен ты меня сейчас прогонишь! Потому что… потому что я тебя люблю. Навсегда. — Ты всё-таки ненормальный, — он прижимает такого родного, такого милого, такого «его» Гарри к себе, целует закрытые глаза, осушает губами текущие по щекам слёзы. — Гарри… Ты подумай, как следует. Мне почти сорок. У меня скверный характер. Я мрачный тип, шпион, Пожиратель и убийца. Я не терплю беспорядка, я не умею делить ни с кем свою жизнь, я никогда ни с кем не проводил больше нескольких ночей. Я… — Я помню, — перебивает его маленький нахал. — Про слизеринского ублюдка ты мне уже рассказывал. Я тебя всё равно люблю, Северус. — Больше не профессор? — Северус. Я же говорил — когда-нибудь я назову тебя по имени. Теперь ты мой. Мой Северус. — Уверен? — Абсолютно. — Ну… Тогда пошли. Он поднимается, протягивает мальчишке руку. Ладонь, ухватившая его пальцы, теплая и абсолютно живая. Туман перед ними расступается, открывая узкий — только для двоих — проход. Перед тем, как уйти, он оборачивается в последний раз и замечает на самом краю туманного круга две смутные фигуры. Стройная длинноволосая женщина — цвета её волос Северус различить не может, но почему-то уверен, что они именно рыжие, — поднимает тонкую руку, машет ему, прощаясь и отпуская, а потом склоняет голову на плечо высокого мужчины, который обнимает её за талию. Даже не видя её лица, Северус знает, что она улыбается, чуть прищурив зелёные глаза. Он улыбается в ответ и уходит вслед за своим Гарри.