Назови меня по имени

… чем сидеть на облаке и, свесив ножки вниз, друг друга называть по имени? группа «Високосный год»

Он устал. Мерлин, как же он устал быть опять должным, делать то, что от него ждут, подчиняться… Он смотрит по привычке сверху вниз — до отвращения, до скрежета зубовного знакомые чёрные лохматые волосы, упрямый лоб, сжатые, напряжённые челюсти, глаза… Вот про глаза лучше не думать. Вообще лучше не думать. Мальчишка не отводит глаз, дышит тяжело, губы трясутся едва заметно. Боится, перепуган до тошноты, как еще держится-то? Хотя… в смелости мальчишке не откажешь, это даже он признавал — не вслух, конечно, ещё не хватало, и без него есть кому баловать будущего героя. А он устал. Сейчас бы спуститься к себе, стащить надоевшую за день чёрную мантию, разжечь камин, плеснуть в стакан чего покрепче — так ведь нет, нельзя. Опять нельзя. Ну, приступим. — На этих занятиях я буду учить вас окклюменции. Вы знаете, что директор обеспокоен вашими видениями. Очевидно, что между вашим сознанием и сознанием Темного Лорда есть связь. Как только Темный Лорд о ней узнает, он сможет получать известную вам информацию, управлять вашим сознанием, внушать вам то, что сочтет нужным. Для того, чтобы обезопасить деятельность Ордена, директор и поручил мне заняться с вами окклюменцией. Слова, слова. Окклюменция не раз спасала его рассудок и саму жизнь, но, мать вашу, хоть кто-нибудь понимает, каково это, когда приходится постоянно оберегать свой рассудок от проникновения, причём так, чтобы это оставалось незаметным? А мальчишка ещё ноет, почему, мол, не директор! — Боюсь, у директора есть свои причины для подобного решения, и вас они не касаются. Вы готовы? Запомните — окклюменс, сконцентрируйтесь и попытайтесь помешать мне проникнуть в ваше сознание. На счет три… Расслабился? Темный Лорд не будет считать до трёх! Легиллименс! Проникновение в сознание похоже на изнасилование — есть с чем сравнивать. Мальчишка пищит «окклюменс» и пытается, честно пытается его остановить, но силы не равны, и перед ним начинают мелькать картинки чужой жизни. Детство. Мерлинова задница, как можно было оставить будущую надежду этого гребанного мира, ЕЁ сына с этими… Это не просто магглы, это самые тупые и мерзкие магглы, пожалуй, папаша нашёл бы с ними общий язык. Школа. Друзья — ох уж это золотое трио, которым так любит восхищаться многоуважаемый директор. Квиддич — мальчишка любит летать, отцовские гены, будь они неладны. Первый поцелуй — мокро, надо же. Смерть Седрика. Сириус, падающий в арку. Сам того не желая, он ощущает что-то непривычное — жалость? Сочувствие? Уважение? Он проникает все глубже, мальчишка бешено сопротивляется, пытаясь вытолкнуть его, не допустить в самое сокровенное — а если б в его тайный закуток вот так лез кто-нибудь? Но он не отступает, не может отступить… Это не воспоминание, воспоминания видятся по-другому. Скорее это желание, заветная фантазия. Заветная фантазия героя магического мира ошеломляет настолько, что его чуть не выносит из чужого сознания, сохранить связь помогает только отработанный до автоматизма навык «не поддаваться эмоциям». Мальчишка, обнажённый до пояса, в расстегнутых джинсах, висит на шее у черноволосого, на полголовы выше себя мужчины и страстно его целует. Лица мужчины не видно за свешивающимися прядями, одна рука гладит растрепанные волосы, вторая тискает мальчишку за задницу. Мальчишка стонет, прижимаясь к чёрной рубашке голой грудью, руки гладят мужские плечи, зарываются в чёрные густые волосы. Потом мальчишка отстраняется, его глаза горят, припухшие губы что-то шепчут. Мужчина, лицо которого все еще скрывают волосы, кивает. Мальчишка опускается на колени. Тонкие пальцы тянутся к ширинке чёрных брюк, расстегивают их, извлекают напряжённый, стоящий, уже сочащийся смазкой член. Облизав губы, мальчишка прикасается к головке нежным поцелуем, проводит языком по всей длине, а потом заглатывает, заглатывает, и начинает сосать, не отводя глаз от любовника. Сцена настолько бесстыдно-хороша, что в штанах становится тесно. Мужчина поднимает голову, волосы падают назад, открывая высокие скулы, бледную до желтизны кожу, крючковатый нос, полузакрытые от наслаждения чёрные глаза… Шок от понимания так силен, что сохранять связь он просто не в состоянии, или мальчишка набирается сил и наконец вышвыривает его из своей головы… Отдача заставляет его покачнуться, мальчишка падает на колени, поднимает на него невозможные свои зелёные глаза — поза так похожа на то, что он только что видел, что ему приходится отступить на шаг. — Это… Это личное, профессор! — лицо и шею заливает горячий стыдный румянец, мальчишка провалился бы под землю, если бы они уже не были под землей. — Поттер… Вы с ума сошли? — чего ему стоит сохранять в голосе ледяное спокойствие, знает только он сам. — Встаньте! Встаёт, идёт к двери. Медленно. Нет, даже для его безумной жизни это слишком… Что древние греки говорили о мойрах, прядущих нить судьбы? Бред, конечно, но его мойра, видимо, перебрала огневиски… или что там пили древние греки? У двери мальчишка оборачивается, зелёные глаза полны слез, а в глубине что-то непонятное… Надежда? — Наши уроки закончены, профессор? Пауза. Чёрные глаза смотрят в зелёные — не расцепиться. На мгновение мелькает трусливая мысль — сказать «да», послать мальчишку с его сумасшедшими фантазиями к такой-то матери и пусть директор сам разбирается. Но он говорит: — Мистер Поттер, директор поручил мне научить вас окклюменции, и я это сделаю. Идите, я сообщу вам о времени следующего занятия. Не забывайте очищать сознание перед сном. — До свидания, профессор Снейп… Сэр. И мальчишка уходит. А он остается с осознанием того невозможного факта, что будущий спаситель магического мира, любимец директора, мальчик-который-выжил и с которым они вот уже шесть лет изводят друг друга, сын единственной женщины, которую он любил и человека, которого он ненавидел, кажется, мечтает отсосать своему профессору зельеварения. И вышеозначенный профессор только что заимел от наблюдения данного процесса неплохой стояк. Пьяного гоблина в Мерлинову задницу!