Покорность

Действие первое. Город слился в одну пеструю размазанную картинку, которую Шерлок почти не видел. Перед глазами только тусклая лента дороги, а перед мысленным взором подробная карта города. Мотоцикл ревет, заглушая звук шумящей в ушах крови… Спасите Джона Уотсона… Сидящая сзади Мэри взволнованно требует ответа, что-то кричит, стараясь перекрыть рев ветра и грохот мотора. Шерлоку плевать. Спасите Джона Уотсона… Минуты летят слишком быстро. Шерлок чувствует, как время утекает, словно песок сквозь пальцы. Джон в опасности. Непонятно. Дерзко. Губительно. Но гений не в силах определить, откуда пришла беда, пока не в силах. Сейчас не время игр. Руки, сжимающие руль, дрожат. Спасите Джона Уотсона… Становится слишком жарко… Боже… Рывок. Кульбит. Нечеловеческое усилие. Церковь. Люди. Погребальный костер. Крик Мэри… Шерлок задыхается, видя как ярко буйство огня. Где-то внутри этого инквизиторского ужаса Джон… — Джо-о-о-о-он! Огонь опаляет, плюется жалящими искрами, прожигает перчатки, пышет в лицо, но внутри все сковано стужей. Шерлок леденеет от мысли, что он опоздал, что Джона больше нет. Страх заставляет Холмса яростнее кидаться на стену огня, разгребая вовсю полыхающие доски. — Джоо-о-о-о-он! — кричит он исступленно. «Боже! — впервые в жизни вопит подсознание: — Спаси его, умоляю!» Ноги. Шерлок отчаянно цепляется в ноги Джона и на пределе сил тянет доктора из ада. — Джоо-о-о-он! — ответа нет. Гигантский костер грозит обвалиться и погрести под собой обоих. Если Джон… если же Шерлок не успел, то пусть так, он безропотно готов разделить участь друга. Но все же Холмс тащит безжизненное тело прочь от адского жара. Глаза слезятся, и дым в этом не виноват. Сердце грозит выскочить через горло. Губы безмолвно обещают: Джону, Лондонскому небу, вечному космосу (о котором Шерлок по сей день ничего не знает), архаичным богам (в которых гений готов поверить). Шерлок обещает, нет, клянется, что он никогда в жизни не даст Джону повода для страданий, станет кроток как котенок, откажется от своих принципов и игр, лишь бы только снова увидеть синь любимых глаз. — Джон… — хрипло и почти шепотом, с перекошенным от облегчения лицом, с воспаленными глазами, выдававшими все чувства, и дрожащими губами, не отрываясь от открывшейся затянутой дымкой синевы. Действие второе. Все так, как и должно был случиться. Тишина. Обволакивающая темнота и горечь. Шерлок, подтянув ноги к груди, устроился на кресле и замер. Он до сих пор чувствует этот горький привкус во рту. Поначалу он решил, что это привкус от костра. Горчить на языке начало в том момент, когда пришедший в себя доктор отмахнулся от предложенной Холмсом помощи и, подхватив невесту под руку, направился прочь, туда, где можно было поймать такси. Горечь… проклятый дым… Но вернувшись домой, прежде уладив дела с подсевшей на хвост мотоциклисту-лихачу дорожной полицией и вернув владельцу реквизированный транспорт, Шерлок по-прежнему ощущал во рту привкус гари… Может, он выгорел изнутри? Может, это сгорело-таки сердце, которого нет? Джон… Ушел и даже не оглянулся. Шерлок притих, иногда забывая делать положенный вдох, и раз за разом окунался в тот ледяной страх, который почувствовал при мысли о том, что опоздал. Джон важен. Джон выжил. Джон ненавидит его. Холмс, испытывая все муки ада, не смел пошевелиться, зная только один способ, которым можно было заглушить эту боль — ге-ро-ин… А потому, он не двигался. Сидел, обхватив голову руками, и растворялся в мучениях, помня о своей клятве. Джон будет переживать, если узнает, что Шерлок Холмс загнулся от передоза. Так нельзя, он обещал не причинять Уотсону боли. Шерлок готов был завыть, когда вдруг внизу хлопнула дверь. Действие третье. Джон… Сердце замерло. Джон сам не свой: всклоченный, злой, глаза горят, на лице остатки сажи, которые заботливая ручка Мэри не стерла до конца… Джон… Пришел… Внутри Холмса разливается радость, уничтожая пепельную боль и стирая мысли о героине. Два шага, три удара сердца - и пальцы доктора неожиданно, сильно и одуряющее волнующе, стискивают кудри на затылке детектива, резко запрокидывают голову. Оу! Вдох - и горечь, прижившаяся во рту гения, вытесняется чужим вкусом. Джо-о-о-о-он. Жестко, властно, желанно. Джон целует зло, нарочито грубо, рассыпая по позвоночнику Шерлока миллионы мурашек, заставляя подчиняться. Шерлок не против, он обещал… Все случилось быстро. Ни ласк, ни прелюдий. Джон рывком сорвал с Холмса брюки, а потом, не найдя сопротивления или протеста, резко развернул и раздвинул ягодицы. Шерлок замер и постарался расслабиться, внутренне дрожа от предвкушения боли, тонко граничащей с блаженством. Ну же, Джон… Джон вошел в него рывками: остро обжигая, учащенно дыша, быстро двигаясь и выплескивая внутрь всю скопившуюся боль. Шерлок закусил губу и закрыл глаза. Покорно и безропотно принимая все, что происходило, не в силах думать, анализировать, сдерживать рвущиеся из глубины развратные стоны… Больно было только вначале, но скоро возбуждение и похоть вытеснили боль, разливаясь по телу эйфорией … Джон трахал его, вжимая в кресло, прогибая, вдавливая… Шерлок молчал, не замечая, что вкус горечи сменился солоноватым привкусом крови из прокушенной губы. Давай же, Джон… И когда перед глазами Шерлока поплыли разноцветные круги, а руки грозили больше не выдержать вес двух тел, пальцы Джона, горячие и сухие, сомкнулись на члене Холмса, умело, но без затей доводя гения до желанного конца… Экстаз и тишина, нарушаемая только хриплым дыханием Джона… Дрожащие руки… Шерлок растекался по докторскому креслу и гнал выползавшую на лицо улыбку, позволяя возродившейся из пепла надежде ласково нашептывать о том, что теперь все будет хорошо.