В этой бескоечно-темной войне...

Никто не завел бы панику, если бы в полночь увидели Миранду, выходящую из спальни Уолкера. Комуи не стал бы плакать и кричать, если бы Линали осталась на ночь в комнате Аллена, потому что они просидели за разговорами до утра. Никто не обратил бы на это должного внимания, потому что все знали. Знали, что этот проклятый экзорцист занимается далеко не дружескими делами у себя в обители. Все знали и о том, что этот, с виду невинный пятнадцатилетний мальчик, предпочитает видеть в своей кровати парней, нежели девушек. И что Лави, который хоть и являлся его постоянным любовником, далеко не был единственным. Это началось пару месяцев назад, когда ошарашенный по всем параметрам рыжий экзорцист застал своего друга в комнате отеля, в котором они остановились на очередном задании, далеко не в двусмысленной позе. Он всего лишь хотел рассказать Аллену о том, что узнал из разговоров местных жителей и уж никак не думал увидеть того сидящим на каком-то неизвестном смазливом пареньке и яростно насаживающимся на его член. После этого зрелища он не мог уснуть всю ночь, а на следующий день буквально выпроводил очередную пассию Уолкера и зашел поговорить. Они не выходили до утра, и только один Бог знает, чем они там занимались. Но судя по сладостным стонам, которые разносились по всему этажу, им точно было хорошо. После этой миссии они стали ближе общаться. Теперь их можно было застать вместе смеющимися в столовой, куда они приходили вдвоем. Или где-нибудь в библиотеке, тихо о чем-то перешептываясь и увлеченно читая одну книгу на двоих. Даже на тренировке Аллена всегда сопровождал Лави, и уже частенько занимал роль Канды в образе спарринг-партнера, а после, вечером, заходил к нему в комнату «за чем-нибудь». Никто даже не подозревал, ведь это нормально – ходить и общаться с другом. Но, чуть позже, кто-то из обитателей Черного Ордена застукал седого экзорциста, целующимся с каким-то молоденьким искателем. Слухи быстро поползли по всему подразделению и вскоре уже никто не удивлялся, когда утром какой-то неизвестный мужчина или подросток выходил из комнаты Уолкера. Все прекрасно понимали. Ведь им, экзорцистам, приходилось чуть ли не трижды на дню рисковать своими жизнями и заводить какие-то романтические отношения просто глупо и бессмысленно. И секс с девушками для Аллена, пусть даже и со шлюхами, не мог быть ни в коем случае, ведь иногда хочется просто жестко оттрахать, выпустить весь пар и отправить восвояси, а такое поведение с лицом женского пола Уолкер просто не мог себе позволить. А вот парень – это другое дело. Когда Лави, уставший и голодный до чертиков, вернулся с очередного задания, в его голове билась только одна единственная мысль: «Хоть бы Аллен был не на задании». Но когда он увидел, что из комнаты его друга, и по совместительству любовника, снова выходит какой-то неизвестный ему человек, в нем вскипела ненависть. Конечно, рыжий понимал, что сам был инициатором свободных отношений, но каждый раз, видя мальчика с кем-то непозволительно, по его меркам, близко, то просто ничего не мог с собой поделать. Он хорошо помнил их первую ночь, такую сладостную для него и такую обычную для седоволосого. Он и разговор запомнил в мельчайших подробностях, ох уж эта его память книгочея, будь она неладна, когда он сказал, что этот секс ничего не значит и что отношений между экзорцистами просто быть не может. Он так же хорошо помнил, как где-то внутри, будто что-то сжалось на секунду, а потом разбилось на миллионы мелких частичек, когда из уст мальчишки послышалось такое ненавистное: « Не волнуйся, я не собирался изменять себе и заводить отношения, даже если бы ты, как мой друг, попросил об этом», а затем эта чертова стандартная улыбочка, которая насквозь была пропитана фальшью. Он ненавидел все это до кончиков пальцев, до дрожи в голосе. Но был готов идти до конца, потому что прекрасно понимал, что Лави Дик должен будет исчезнуть из жизни Аллена Уолкера и всех остальных, когда придет время. И это обстоятельство он тоже ненавидел. Конечно, никто вокруг ничего не замечал, ведь рыжий был хорошим актером. Но иногда так хотелось выдернуть этого несносного мальчишку из лап какого-нибудь пьяного мужика, который приставал к тому на очередном задании. Так хотелось найти и избить такого ненавистного генерала Кросса за то, что тот целых три года измывался над его сокровищем. И больше всего хотелось растерзать на мелкие кусочки этого черствого и холодного, как сама Антарктида, мечника, который заставлял Аллена хмурится только одним своим видом. Лави так ненавидел все это и в особенности Канду. Ему доставляло какое-то садистское удовольствие выводить самурая из себя, поэтому из его уст и звучало простое и многократное «Юу». Все вокруг принимали это за мнимую дружбу, а рыжему просто нравилось искаженное злобой лицо этого высокомерного японца. Просто Лави любил Уолкера. По-настоящему. Хоть и понимал, что нельзя. Не только потому, что они экзорцисты, и не из-за того, что он книгочей. Просто в этой войне не знаешь, проснешься ли ты завтра или может через час, ты уже будешь лежать на орошенной собственной кровью дороге и думать о том, что все могло бы быть иначе. Он просто боялся потерять то зыбкое, мнимое чувство единства с любимым человеком. Боялся, что однажды, вернувшись с миссии, увидит разрушенный орден, или услышит, что имя "Аллен Уолкер" больше нельзя произносить. Или что однажды седому пареньку надоест его общество. Он так всего этого боялся. Боялся и тонул. Тонул в собственных страхах. Чувствовал, что это имя его погубит. Столько раз хотел отказаться, бросить все это и снова стать только друзьями, но не мог. Не мог вот так отказаться от него, когда, прижимая к стенке, стараешься не навредить такому хрупкому, на первый взгляд, телу. Когда губы истязает такой сладкий искуситель с невероятно чистыми серыми глазами. Когда просто до дрожи в коленках, до удушения в груди. Да, он любил Аллена Уолкера. Любил его еще задолго до той злополучной первой ночи. Любил в нем все. Его немного взрывной характер, необузданный аппетит и чувство справедливости. Его чистый взгляд, которым он смотрел на мир. Любил эти огромные серые глаза, которые светились добротой, и еще больше любил, когда, в порыве страсти, их застилала пелена возбуждения. И эти губы, что были слаще меда, дарившие небывалое ощущение, в особенности, когда они смыкались на его члене. Ему нравилось, когда это прекрасное юношеское, чуть натренированное тело извивалось под ним, над ним или рядом. Нравилось быть скульптором, который каждую ночь лепил очередной шедевр искусства исключительно для себя одного. Поэтому, когда зеленоглазый экзорцист видел на белоснежной бархатной коже новый шрам или порез, старался быть как можно нежнее. Зацеловать все тело, а в глубине души желать самой ужасной смерти тому, кто посмел сделать это с его любимым мальчиком. Лави прекрасно понимал, что становится ужасным, просто до омерзения ужасным человеком, падающим куда-то в пропасть, но отказаться от вида, когда его немалое достоинство натягивает на себя такую узкую и аппетитную попку Уолкера, никогда бы не смог. И в эту ночь, когда рыжий так отчаянно-нежно вбивался в Аллена, ему чудилось, будто это в последний раз. Он прекрасно понимал, что такое ощущение появляется всегда, когда на миссию их отправляют по отдельности, но все же сейчас никак не мог отделаться от этого склизкого и противного ощущения. А когда, уже стоя на пороге и целуя на прощание алые от укусов губы, он услышал: «Что-нибудь случилось?», в его сердце оборвалась какая-то важная нить. Нить, которая служила ему путеводной звездой в непроглядной тьме к месту, где его ждал любимый. В это прохладное утро Лави уходил на миссию с осознанием того, что для него теперь все потеряно. Он не знал наверняка, но что-то в глубине души кричало, что все будет именно так.

*******************************************************

В этот очередной вечер Уолкер сидел в одиночестве. Он прекрасно помнил, что до прихода Лави, его частого любовника, еще как минимум пара дней. И, как назло, этой ночью ему снова придется засыпать в одиночестве, ведь большинство экзорцистов на миссии, как и искателей. А любовники из ближайших публичных домов исчезли непонятно куда. Да и его самого выпустят из ордена не раньше, чем заживут его раны с прошлой стычки с акума. Какой черт его дернул в тот день идти короткой дорогой через лес, а не через открытую местность. Ведь он прекрасно знал, что в тот момент помочь ему было бы не кому, и прикрывать спину пришлось бы своими руками, но что-то словно позвало его свернуть с тропинки и, как оказалось, зря. Теперь он вынужден каждое утро и вечер ходить на перевязки к медсестре и яростно вздыхать, когда Канда в очередной раз посмотрит на него с таким видом, будто он действительно дите малое, а вовсе не экзорцист. И вот сейчас, сидя на диване, на котором они с Лави обычно любили болтать по вечерам, юный экзорцист в очередной раз прожигал взглядом одного невыносимого японца. Эта сволочь, по мнению Аллена, мало того, что за больное задевает, так еще и насмехается над неспособностью мальчика выйти за пределы. И ведь оба понимают, что от осознания этого у седоволосого вскипает все тело. Ведь в этот момент, где-то далеко отсюда сражается Лави, Линали и все его друзья. А он тут и не может им помочь, он вообще ничего не может сделать. Это неимоверно злит. Но еще больше злит тот факт, что сейчас Канда пришел с очередного задания. С очередного успешного задания, где он успел не только покромсать парочку акума, но и добыть кусочек чистой силы. - Что, неймется, гороховый стручок? – Спросили в очередной раз с каким-то нажимом и толикой ехидства. - Аллен я, БаКанда! – Прокричал Уолкер в ответ и швырнул в обидчика книгу, которую пытался прочитать вот уже добрых полчаса. Вообще, это был их личный рекорд. И, возможно, они бы удивились этому. Раньше их хватало на молчаливую перепалку взглядами всего на пять минут, а сейчас им удалось просидеть в звенящей тишине целых полчаса. Возможно это от того, что седоволосый мальчик был занят мыслями о том, кого же сегодня пригласить к себе. Может и от того, что в голове второго роились далеко не радужные мысли. А все началось так давно. Еще когда он только его увидел. Когда эти, и без того большие глаза, стали просто нереалистично огромными. Эти чистые, испуганные серые глаза запали в душу мечника и не желали отпускать. Этот взгляд, который появился на лице, пока не знакомого мальчика, был будто пощечиной. Канде еще никогда и ничего не хотелось настолько сильно, как узнать о том, что этот светлый, в буквальном смысле, парень не является акумой и его не придется убивать. Потому что он бы не смог. Он еще тогда понял, что бесповоротно пропал в этом взгляде. Еще тогда к нему пришло осознание обескураживающего и просто немыслимого факта. Того, что он пойдет за ним куда угодно, хоть на край света, хоть в ад, хоть в логово самих Ноев. Да, великий Канда Юу, человек, строивший свою неприступную стену уже добрых пять, а может и шесть лет, сдал все свои позиции в одночасье и позорно капитулировал, открыв путь к сердцу этому недомерку при одном только взгляде в его глаза. Это сильно ударило по самолюбию, поэтому грубость вышла просто как защитная реакция. И только потом он понял, что заигрался. Упустил момент, когда они смогли бы стать немного ближе. Потому что великий Канда Юу мечтал быть единственным для Аллена Уолкера каждую ночь. И осознание этого изматывало похлеще непрерывного боя с акума длиною в несколько дней. Ему еще никогда не было настолько больно и радостно от одного только присутствия человека рядом. Человека, которого он любил всем своим прогнившим сердцем. Когда по ордену прошел слух о том, что Уолкер предпочитает парней, сердце Канды забилось так быстро и сильно, что он, даже будучи реалистом, действительно испугался, как бы оно не пробило грудную клетку. Но когда прошло время, эта новость стала только раздражать. Куда бы он ни пошел, везде мерещилась та увиденная сцена, где Аллена прижимают к стене властные руки Лави, Комуи или еще какого-нибудь мужчины. И самое страшное, по мнению мечника, было то, что сам виновник его мучений был очень даже не против. Ему так хотелось просто разрубить всех тех, кто когда-либо посмел приблизиться к прекрасному, пусть и уродливому мальчику. Но вид довольного мелкого экзорциста перебивал все желания на корню. И ему вновь и вновь приходилось идти в тренировочный зал, что бы снять напряжение. Это уже стало каким-то обыденным действом, когда расписание плавно сменилось на тренировку, медитацию и ледяной душ. Лишь бы заглушить такие прекрасные для ушей стоны, которыми Аллен одаривал всех. Всех, кроме него. Иногда Канде безумно хотелось прокричать вслед уходящей белой макушке, почему же он не приходит к нему. Он ведь спит со всеми, так почему бы Уолкеру не придти к японцу и не провести с ним ночь. Неужели испугался. Но мечник лишь покрепче стискивал зубы и молчал. Молчал до последнего, пока чаща терпения медленно не перелилась за грань. Это было похоже на какой-то дрянной сценарий жалкого писателя с ним и Алленом в главной роли. Сценарий, где разъяренный до ужаса муж разрезает на мелкие кусочки неверную жену и ее любовника. Только вот Канда хорошо понимал, что как бы сильно Уолкер его не задел, убить парня он был не в состоянии. Поэтому решение сократить список любовников пришло как что-то само собой разумеющееся. И мечник решил этому не препятствовать. Он нашел каждого. Каждого, кто посмел познать плотские утехи вместе с седоволосым экзорцистом. И каждого он убил лично. Так тягуче медленно, с какой-то маньячной улыбочкой на лице и безумно приятными садистскими мыслями в голове. И не важно, все было не важно. Главное, что теперь они к Аллену точно не подойдут. И вот сейчас, сидя напротив белой макушки, юноша думал, лишь бы не сорваться. И какого же было его удивление, когда тот, запустив в него книжку с разъяренным видом, хищно облизнулся буквально через пару секунд. Член мечника, что до этого уже немного ныл, встал по стойке смирно только при одном взгляде на это действие. Боже, какой позор. Высокий и красивый японец лишь тихо цокнул и намеревался уже уйти, как его руку перехватила другая. Ладошка седого мальчика была в разы меньше, чем у самого мечника. А кисти рук были настолько тоненькие, что создавалось впечатление, будто это руки вовсе не сильного и бесстрашного экзорциста, а какой-нибудь маленькой хрупкой девочки. Канде хотелось просто завопить в голос от радости, но на лице играла все та же привычная и хмурая «мина», как назвал бы его лицо Лави. Конечно Юу, по привычке, выдернул бы руку, отправил пару «лестных» слов в адрес мальчишки и развернулся, чтобы уйти. Он честно так и хотел поступить. Но взгляд. Увидев этот взгляд чистых серых глаз, Канда, как и в первую их встречу, сдал свою неприступную крепость на владение этому мальчику всего за одну секунду. Он знал, что единственным, кому удалось задержаться в постели Уолкера, был Лави. Он знал, и знание этого его губило. Но сейчас, когда столько времени грезил об этом. Когда единственной возможностью прикасаться к седоволосому был только спарринг, который у него отняли, он просто не мог ничего с собой поделать. Он не помнил, что конкретно спросил его Аллен. Не помнил, как они добрались до его комнаты. Сознание не включилось и тогда, когда он с силой впихнул Уолкера в помещение и захлопнул дверь, заперев ее на ключ. Где-то там, на периферии сознания еще тлела последним огоньком мысль о том, что это все не правильно. Что так быть не должно. Но, увидев этот радостный и довольный взгляд серых, как сталь, глаз, великий Канда Юу просто не выдержал. Все доводы окончательно смыло лавиной возбуждения. Он раздевал его быстро, при этом властно целуя и оставляя собственнические метки везде, куда мог дотянуться. Скинув порванную рубашку куда-то на пол, мечник повалил мальчика на кровать и навис сверху. Вид уже порядком возбужденного Аллена был как удар по голове чугунной плиткой. Не имея возможности больше сдерживаться, Канда сорвал остатки ткани с Уолкера, а затем и с себя, поблагодарив Бога за то, что он был в одних штанах и легкой футболке. Долго не церемонясь и на скоро подготовив такое горячее тело, теперь уже его любовника, Юу вошел резко и на всю длину. Почувствовав тот жар, те плотно обволакивающие бархатные стеночки, давно помахавший здравый смысл забрал с собой еще и зрение, оставив только яркие пятна небывалого наслаждения. И это нравилось мечнику. Он входил в это тело снова и снова, в разных углах и позах по всей комнате, заставляя Аллена кончать от наслаждения. Пытался всеми силами показать, как он хочет его, как любит, как долго ждал. Пытался донести до сознания этого мелкого недоразумения, что тот делает с его разумом. В эту ночь он рассказал обо всем. О том, что мучило с самой первой встречи, о том, куда именно делись все эти ненавистные любовники. Рассказал и о страхах, которые, не переставая, мучили японца изо дня в день. Рассказывал телом, жестами, прикосновениями и проскальзывающими время от времени нежными поцелуями. Взглядом показывая, что станет с грозой всего Ордена, если Уолкер утром уйдет от него. И эта мысль так сильно испугала мечника. А вдруг тот не понял намеков. Вдруг не принял его чувств. И Канда решил его просто не отпускать. Он делал это до тех пор, пока сознание не покинуло мальчика, и тот не провалился в небытие, кончая в последний раз уже в предобморочном состоянии. Теперь Уолкер уж точно не найдет в себе сил подняться и покинуть эту злосчастную комнату. В тот день Лави удалось расправиться с заданием быстрее обычного. И сейчас он уже шел по коридорам Черного Ордена в надежде застукать мальчишку в его комнате. Сердце гулко стучало, создавая ощущение быстрого забега, хотя рыжий экзорцист шел, чуть ли не со скоростью какой-нибудь черепахи. Что-то внутри трепетало и подсказывало о чем-то надвигающемся. Под ложечкой так не сосало даже в окружении десятков акум во главе с одним из Ноев. Сейчас пульс просто зашкаливал, и не понятно было, от чего. То ли от того, что хотел сделать зеленоглазый, то ли от предчувствия чего-то нехорошего. Он не понимал, но упорно двигался к своей цели, пусть и так медленно. В конце концов, он еще тогда, стоя в дверях и целуя Аллена, решил, что расскажет о своих чувствах, если вернется. Конечно, со сто процентной уверенностью нельзя было сказать, что тот согласится принять эту любовь, но попытаться все же стоило. И вот, проходя мимо двери Канды, откуда до спальни мальчика было рукой подать, та вдруг с грохотом распахнулась. От неожиданности Лави завернул в темный проем, откуда, хорошо мог наблюдать и слышать все, о чем говорили двое. Сердце совершило кульбит и рухнуло куда-то в районе ног. Канда, великий Канда Юу сейчас стоял и с остервенением целовал потрепанного улыбающегося мальчишку. Глаза невольно заметили несколько проступающих засосов на шее, одетую шиворот-навыворот рубашку и плохо застегнутые брюки. Руки непроизвольно сжались. До сих пор Лави, как вчера, помнит, что не поцелуй вверг его в отчаяние. Не тот потрепанный и счастливый вид любимого. И даже не эти алеющие засосы на шее и ключицах. А тот взгляд. Взгляд мечника, который говорил красноречивее всех поэтов на земле. Только по нему можно было понять, кому теперь Аллен принадлежит. Только по нему можно было понять, что ни о каких других любовниках не может быть и речи. Лет так минимум на десять. И это тихое в ответ: «Я тоже». Конечно, где-то глубоко внутри мелькала мысль, что это хорошо, что так и должно быть. Что Канда, безумный собственник, никогда не отдаст мальчика кому бы то ни было. Эта мысль, за которую рыжий хватался, как утопающий за соломинку. Он до сих пор помнит все, что касается Уолкера; все, чем они занимались. И сейчас, через много лет, стоя перед огромной красивой резной плитой, что служила могилой для двоих, он вспоминал эту историю, как самое лучшее, что было в его бесчисленное количество жизнях. А ведь подумать только, что этот так ненавистный друг-мечник, не раздумывая, бросится прикрывать собой их любимого. Просто жестокая ирония матушки-судьбы, думал рыжий, когда вспоминал и о той миссии, что перевернула всю его жизнь, о мыслях, что посетили его голову: будто он мог никогда не вернуться. Не хватило всего какой-то злосчастной минуты. А ведь этот залп, что унес жизни двоих родных, не смотря ни на что, человек, был последним, отчаянно брошенным откликом Ноев в этой бескоечно-темной, тяжелой войне перед тем, как небо окрасилось в спасительный золотой цвет победы.