Сеанс психотерапии

Маклаков и Марфушина вместе учились в одной школе, в одном классе, в те стародавние замшелые времена, когда люди заканчивали не одиннадцать классов, а десять, и ни о каких ЕГЭ никто ещё и слыхом не слыхивал. Маклакова, понятное дело, в школе дразнили Маклаком, хотя был он Виталием. Вернее, не дразнили, а просто звали. Ну, а Марфушину, что тоже понятно, звали Марфушей, хотя на самом деле она была Аней. Почти королевское имя — Анна, «сладчайшее для губ людских и слуха»… не то, что какая-то там Марфуша! Но против судьбы фиг попрёшь, хотя Марфуша честно пыталась это делать, возмущалась и один раз даже подралась. Не с кем-нибудь, а всё с тем же Маклаковым, который как раз тогда в неё втюрился и нещадно на этой почве донимал. Она врезала ему по башке учебником географии, причём три раза подряд, пока не возмутилась уже географичка Маргарита Андреевна. Та переживала отнюдь не за состояние маклаковской башки, а за сохранность новенького бесплатного учебника из числа тех, что только что были выданы шестому «В» в школьной библиотеке. Вот так безжалостно Марфуша выбила из Маклакова всю его любовь в одно мгновение. А ведь он по ней искренне сох и во время уроков то и дело украдкой пялился на первую парту, где Марфуша старательно склонялась над своей тетрадью, и золотистая прядка, выбившаяся из косы, падала ей на щёку. Она вообще была старательной, Марфуша, а потому отличницей, Маклаков же был раздолбаем и троечником. Тем не менее, уже в институте у него обнаружились недюжинные способности к предпринимательству. Предпринимать он начал уже на излёте третьего курса: сперва спекулировал акциями разных ООО, а потом замахнулся даже на постройку финансовой пирамиды в городских масштабах. Он ухитрился выскочить из этой аферы не только без проблем, но и с немалым наваром и, кроме того, завёл уйму полезных связей в самых разнообразных кругах — от чиновников до «братков». Поэтому, закончив институт, он закономерно заделался чэпэшником, то бишь частным предпринимателем, и пробовал себя во всевозможных законных и полузаконных сферах деятельности, приносящих бабло, покуда не остановился на рекламном деле. Не мудрствуя лукаво, он назвал новорождённое агентство — «Вита», в честь себя, любимого, и принялся методически его раскручивать. И раскрутил. Спустя восемь лет под его началом была целая толпа дизайнеров и агентов, впахивавших сдельно, то есть не состоявших в штате, ибо Маклаков не собирался платить за них налоги родному государству. Даже его бухгалтер, и тот был привлечён со стороны и числился за каким-то другим ООО. Единственной правильно и по закону оформленной галерной рабыней, как она сама себя называла, и менеджером по всему была Марфушина. Анька Марфушина, Марфуша, бывшая маклаковская одноклассница. За десять лет, прошедших после окончания института, Маклаков сменил подряд трёх жён, как султан из древней песни и завёл от одной из них сына Вовку, которого добросовестно содержал и выгуливал по воскресеньям в детском парке. И теперь он считал, как тот же султан из песни, что гораздо лучше совсем без жены, - намного лучше с любой стороны. Он никогда не считал себя таким уж красавчиком, но, как сам довольно признавался, кроме собственно хуя, у него имелась ещё и охуенная харизма. Хотя вообще-то Маклаков, чернявый и смуглый, со сломанным в отроческой драке носом и нахальной ухмылкой, сильно смахивал на какого-то казака-разбойника. Или на махновца с Гуляй-поля. Марфуша же давно являлась счастливой матерью дочки-подростка и супругой Ильи Орлова, за которого выскочила ещё в институте. Выскочив, она, конечно, сменила фамилию, которая стала звучать гораздо красивее и даже по-геройски. Но для Маклакова Анька так и осталась Марфушей. Не Орлицей же её звать, в самом-то деле! Время от времени все они, то есть Маклаков и его очередная пассия, а также Марфуша со своим Орловым, встречались на маклаковской даче и жарили там шашлыки под коньяк и мартини. Маклаков привык к тому, что Марфуша всегда находится при нём, как правая или левая рука, нога или другая часть организма. И что она выполнит любое его поручение, даже не имеющее отношения к её непосредственным должностным обязанностям. Хотя она, конечно, будет при этом ворчать, зудеть и называть Маклакова узурпатором и капиталистом. Впрочем, он всегда платил ей щедро, очень щедро. На Марфушиной зарплате он не сэкономил ни разу за все восемь лет существования агентства, которое они с Марфушей вместе раскрутили. И вот в один не самый прекрасный день Маклаков сошёл с ума – иначе никак не скажешь. Какая досада, как говорила фрекен Бок, поливая водой из душа свою макушку. Маклаков с Марфушей как раз сидели в кафешке через дорогу от «Виты» и обсуждали новый, достаточно обширный заказ от некоего капризного, но крутого «строителя», то есть владельца фирмы стройматериалов. Обсуждали-обсуждали, а потом Маклаков взглянул на Марфушу и внезапно обомлел. Размешивая сахар в своей чашке с зелёным чаем — другого она не признавала — и упоенно что-то трындя, Марфуша была… прекрасна. Как видение, другого слова Маклаков подобрать не смог. Солнце пронизывало насквозь её золотистые волосы, окружившие нежное тонкое лицо сияющим ореолом. Как на картинах каких-нибудь прерафаэлитов, изображавших Мадонну. И, взглянув на Марфушу, Маклаков вновь стал тем двенадцатилетним шалопаем, который сидел и завороженно пялился на отличницу в первом ряду, никого и ничего более вокруг себя не замечая. Конечно, превратившись за последние годы в весьма разборчивого ценителя женской красоты, то есть, откровенно говоря, в кобеля и бабоукладчика, он не раз отмечал при виде Марфуши, что задница у неё вполне ебабельная… или что новая кофточка классно открывает её сиськи третьего размера, а значит, надо непременно напустить Марфушу на важного клиента, чтобы тот распустил слюни и перестал возгудать по поводу возросшей стоимости расходников на заказанные им наружные баннеры. Но то чувство, с которым Маклаков сейчас взирал на размешивающую чай Марфушу, было чем-то совершенно другим. Оно было каким-то чистым сопливым восторгом. Умилением даже. Как в песне у Лозы: «Что-то подымается, не в штанах, конечно же, а в моей душе…» Маклаков Лозу любил и часто, будучи поддатым, пел его песни под гитару. — Ты чего на меня так смотришь? — недоумённо спросила уже допившая свой чай Марфуша, вырвав Маклакова из глубин его странного ступора, и обеспокоенно полезла в сумочку. — Если я пирожным перемазалась, то так и скажи. Она достала из сумочки зеркальце и принялась тревожно себя осматривать. — Нормально всё с тобой, — очнувшись, заверил её Маклаков. — Я просто задумался, не предложить ли строителю ещё растяжку поперёк Металлургов безвозмездным бонусом, если он будет артачиться. Марфуша задумчиво выпятила губы, превратившись в утёнка. Очень милого утёнка, надо сказать. У Маклакова прямо сердце дрогнуло всё от того же дурацкого умиления. И вдруг она прыснула: — Нас со стороны послушать, так мы чёрт-те-что обсуждаем, Вит! Растяжка строителя бонусом через Металлургов! Ой, не могу! — Профдеформация, — Маклаков нехотя ухмыльнулся и поднялся из-за столика. — Пошли, Марфуша, растянем его уже, что ли, как следует. Личностная деформация самого Маклакова на этом, однако, не закончилась. Напротив, она продолжала расти и шириться, превращая его в натурального недоумка, распускающего розовые слюни, что Маклакова несказанно бесило, надо отметить. Но он ничего не мог с собой поделать. Ему этого хотелось! Ему хотелось непрестанно смотреть на Марфушу, любоваться ею, как японец — цветущей сакурой. Делать что-то, чтобы она побольше улыбалась и радовалась. Оградить её от нудных, раздражённых, капризных мудаков-заказчиков. Дарить ей подарки. Платить ей, блин, втрое больше. Отдавать ей всю выручку, чёрт побери! Решительно, Маклаков впал в детство и сошёл с ума, какая досада! Самым смешным было то, что он прекрасно осознавал всю безнадёжность этой нелепой детской влюблённости. Марфуша абсолютно не воспринимала его как мужика, хотя не раз подтрунивала над его кобелизмом. Кроме того, она была безнадёжно семейной и чересчур правильной, чтобы Маклаков мог надеяться на адюльтер. Так что адюльтера он вообще не ждал. И даже не мечтал о нём, просто пребывал в таком вот угорелом состоянии. Альцгеймер подкрался незаметно. Не песец, но пришёл. Это состояние мозговылета, как мрачно называл его Маклаков, началось с того памятного чаепития в кафе через дорогу от «Виты» и продолжалось почти два с половиной месяца. Тем временем супруг с геройской фамилией Орлов Марфушу бросил. Выяснилось это не сразу. Марфуша именно что по-геройски скрывала абсолютно всё, с её семьей произошедшее. На телефоне целыми днями не висела, в истериках не билась, с бухгалтершей Светочкой или ещё с кем-либо мужнину подлянку по углам не обсуждала. Но похудела, побледнела и улыбалась реже и вымученнее. Маклаков же, пребывая в состоянии мозговылета, это безобразие заметил с первой же минуты, ужасно взволновался и, не зная причины — Марфуша же молчала, как партизанка! — начал в панике думать, что у той какие-то проблемы со здоровьем. О чём и заявил ей, не вытерпев пытки неизвестностью, как-то вечером, когда они вдвоём сидели на кухоньке опустевшего агентства. Марфуша домой не торопилась, дочка Ева была у неё в летнем лагере, ну а Маклаков не торопился тем более. — Ты мне не нравишься, Марфа, — сурово заявил он, глядя на её опущенные ресницы. Она опять, как тогда в кафе, рассеянно размешивала чай и витала в облаках. — Ты не… не заболела ли? А, Марфа? Голос его против воли дрогнул. Здоровье бывших жён и пассий Маклакова никогда так не волновало. Усмехнувшись — не улыбнувшись! — Марфуша подняла на него какие-то затравленные глаза и выпалила: — А я никому не нравлюсь, Маклаков, как выяснилось. Даже Илье. Сказав это, она залпом осушила свою чашку с зелёным чаем, словно это был коньяк. Маклаков оторопел. — В каком это смысле? — после паузы осторожно поинтересовался он. — Ты бросил столько баб и не знаешь, в каком смысле? — отчеканила Марфуша, уничтожающе глядя на него. — В прямом. Нашёл другую. Молодую. Ай-нэ-нэ, молода-ая… Девятнадцатилетнюю. У себя в универе. И тю-тю! Муж Марфуши был замдекана в универе, не в том, который они все закончили, а в другом. Педагогическом. Педвуз — цветник и рай для бабника. — Э-э-э… — промямлил Маклаков. Он абсолютно не представлял, что говорить. — Ну… это… Марфа, ты так не переживай. Он побесится и… того… вернётся. Теперь Марфуша рассмеялась металлическим звенящим смехом, всё так же свирепо уставившись на Маклакова: — Ты к кому-нибудь вернулся, психолог? Прозвучало это как «пыссихолух». Маклаков в замешательстве откашлялся и открыл рот, но Марфуша его не слушала. — Он уже на развод подал. В суд то есть, — с горечью продолжала она, уставившись теперь в свою пустую чашку. — Нет, не потому, что я его держать собираюсь или квартиру отсуживать. Он, кстати, сразу к той ушёл… к Альбине. Так её зовут. Он благородный Атос, — она опять нехорошо усмехнулась. — А через суд — это из-за Евки, из-за того, что она несовершеннолетняя, так положено. Хотя Илья от алиментов не отказывается. — Мудак он, хоть и не отказывается, — сипло сказал Маклаков и даже поёжился, когда Марфуша подняла на него затравленный, замученный взгляд. — Ну да, и я мудак, — сокрушённо согласился он. Алименты на Вовку он, конечно, тоже добросовестно платил и знал, что «так положено». Но со всеми своими жёнами и пассиями расставался легко. Они не караулили его у офиса, не обрывали телефон, не бросались на него с кулаками. Всё было как-то… бесстрастно. Маклакову вдруг даже стало обидно. Вон как Марфуша убивается по своему говняному орлу! По Маклакову никто так не убивался… как не убивался и он. Никогда. Он снова озадаченно посмотрел на склоненную золотистую голову Марфуши. Да она, ебать-копать, была самой лучшей бабой в мире и так уродовалась из-за какого-то козла?! — Когда он свалил? — глухо спросил Маклаков. — Первого июня, в день защиты детей, — пробормотала Марфуша и глубоко вздохнула, опустив плечи. Узкие плечи. Хрупкие. У Маклакова прямо сердце заболело. — Знаешь, что, Марфа? А поехали ко мне на дачу, — решительно скомандовал он, вставая с места и отодвигая стул. — Нажрёмся в умат, по-братски. Песен поорём. Обсудим, какие бабы бляди и какие мужики мудаки. Легче станет, отвечаю. У Марфуши открылся рот, словно у птенца. Она, не мигая, уставилась на Маклакова своими серыми, в золотых крапинках, глазами. А потом вдруг медленно заулыбалась. Уголки её бледных губ поползли кверху, и это была уже самая настоящая, не вымученная улыбка. И уж тем более не ядовитая усмешка, слава тебе, Господи. — Неудобно, — тем не менее, слабо воспротивилась она. — И потом… я не люблю пить, ты же знаешь. — Это не пьянка, это терапия, — внушительно заверил Маклаков. Он несказанно возрадовался: Марфуша стала наконец похожа на себя прежнюю, а не на какую-то немощную тень… отца Гамлета! — Поехали. Поехали, поехали! «И махнул рукой…»