00:00

~13:11~

Не помню, плакал ли я в детстве. Наверное, да, как и все. Когда падал или мне было что-то нужно — года в два. Но впоследствии вдолбленное отцом "мужики не плачут" прочно засело в моем сознании, навсегда закрыв этот способ выплеснуть эмоции. Даже когда я хотел, мне не удавалось. И когда мой друг детства перестал общаться со мной — из-за того, что я делился с ним всем, что думаю, в том числе и тем, что лет в шестнадцать окончательно понял, что девчонки меня не интересуют. И когда меня отшивали — раз за разом, потому что я не задумывался, кому можно признаваться, а кому нет, пока не замкнулся в себе лет до восемнадцати... поводов было более чем достаточно. А теперь я лежу и думаю, встану ли я завтра с опухшими глазами, потому что ладонь выбила из меня наконец эти чертовы слезы, которых я так долго ждал. Не знал, что можно т а к отбить задницу простыми шлепками... Артур просыпается посреди ночи, поворачивается на спину спросонья и тут же с болезненным звуком разворачивается набок: боль прошивает задницу. Он осторожно трогает голую ягодицу. Вспоминает обжигающую боль от ударов. И нежные касания губами в конце. Саша, ты... с ума сойти... Он зарывается лицом в подушку. Это правда было?.. А то, может, просто показалось... За все эти годы куда его только не целовали. Но в ягодицы — впервые. Саша, наклонившийся, обнявший его бедра ладонями, дотронувшийся до него губами... От этой картины в паху сладко ноет. Если бы не раздражающая боль, долго стараться кончить не пришлось бы. А так никакого желания двигаться. ...немного удивило, что Хозяин воспользовался ладонью. Хотя, может, в его штанах просто не было ремня... и шлепки я всегда считал чем-то легким, возбуждающим, но уж никак не выбивающим из взрослого мужчины слезы от острой боли. Тяжелая у Саши рука... А я ведь не разобрал схему. Как я завтра буду объяснять студентам порядок написания, если сам не до конца проанализировал... Задумчиво чешет макушку. Вспоминает теплую сашину ладонь, скользящую по волосам. Пусть делает со мной что угодно. Я сам уже этого хочу. Как бы сурово он не наказывал, в конце неизменно будет награда: теплая ласка и мягкий голос. Что же я должен сделать, чтобы получить всего тебя? Или хотя бы нагнуться к губам и наслаждаться ими так долго, как позволят... Он облизывает губы, вспоминая поцелуй ночью. Наверное, кипящий чайник разбудил тебя, хоть я и прикрыл дверь на кухню. Я так привык, что не нужно стараться, чтобы получить все и сразу — надо только зайти в бар — что теперь ожидание твоего тела натягивает меня изнутри в струны. "Встретимся в субботу". Это же с в и д а н и е. Он закрывает глаза. "Хочу узнать тебя". Я влюблен в доску. Насквозь. Я влюблен в твой голос, в твои ладони, в твои глаза с острой кромкой радужек, я влюблен в ту силу, с которой ты наказываешь, и в ласку, которой утешаешь. И разобьюсь в лепешку, чтобы тебе понравиться. Он выбирается с кровати ногами вперед. Соскальзывая на пол ступнями и медленно выпрямляясь. Роясь впотьмах в стенном шкафу, на ощупь находя любимую мягкую футболку и натягивая ее на себя. Черт, как же холодно без штанов... Артур включает настольную лампу, изгибается, пытаясь увидеть задницу. И замечает синяк. Черт!.. Идет в коридор и, пощурившись на яркий свет, смотрит на себя в зеркало. На него смотрит уставший блондин с растрепанными волосами и опухшими глазами. Поворачивается задницей и разочарованно тянет: — Ё-ооо. На обеих ягодицах фиолетовые синяки. И это несмотря на лед. Он решает подержать лед еще раз, но голая задница противится болью, и он убирает его обратно в холодильник. Разворачивается и замечает на столе небольшую прозрачную миску, полную шоколадных конфет. Саша... Забирает ее к себе в комнату, жуя по пути. Чувствуя подкатывающий ком к горлу. Как бы не разреветься от счастья. Похоже, у меня может получиться. Наверное, я буду реветь навзрыд без остановки, с облегчением выплескивая всю многолетнюю боль из своего сердца. Лучше не стану. И так видок не ахти... Он съедает пять конфет разом, шмыгая носом. Включает верхний свет и, замерев, смотрит на доску. Нижние знаки стерлись грудью. Верхние — размазаны его ладонями, которыми он скреб по доске от боли. ...придется вспоминать, какие я писал первыми. Черт. Артур отставляет миску на стол, берет лист со схемой и внимательно просматривает. Задница нудно напоминает о себе, он машинально поглаживает ее. ...так, похоже я начинал с обходных знаков, а потом продолжил параллелями влево и вправо. Он смотрит на растертые в мутно-белую грязь линии. Вздохнув, идет смочить тряпку и тщательно моет доску. Сессионные рубашку и брюки он замочил пару раз в ванне, прокрутил в стиральной машине, выгладил и увидел два безжизненных куска материи, которым ничто не вернет былой лоск. Они были отложены в шкаф "на всякий случай". Если вдруг ему захочется вспомнить в деталях... сделать инсценировку перед домашней доской. Он вдыхает запах влажного дерева. Сколько вообще времени?.. На часах на тумбочке три часа ночи. Пары завтра в... первая в полодиннадцатого. Как раз. За час-полтора разберусь с этой схемой и лягу спать. За полчаса он успевает разобрать половину конструкции и раза четыре подержаться за ноющий зад. Отходит назад, оглядывая схему. Чувствуя, помимо боли в заднице, туманную тяжесть в голове. Спать охота. Он зевает в лист со схемой и читает его снова. Такое чувство, что где-то я ошибся, потому что теперь у меня логически не продолжается остальная часть. Он с досадой трет лоб. Кидает взгляд на доску. Вздохнув, стирает половину, оставив логические связки, в которых уверен. В этом вся опасность многозначных схем: нарисуешь знак прежде, чем он должен появиться — и вот уже вся стройность конструкции нарушена. Тыкаешься, где потерял, не можешь найти и начинаешь все заново. Прямо как в жизни... Сказал что-то, сделал что-то — и вот ты с задницей в синяках пытаешься догнать вечерний план. Впрочем, я не ропщу. Оно того стоило. Саша так вжал меня в доску, что я чуть не кончил. Но боль выбила из меня все желание. ...Хозяин назвал мой зад красивым. Наверное, синяки тогда еще не проступили, иначе вряд ли ему понравилось бы... Ладно, надо закончить схему. Он смотрит на последнюю символьную связку, отслеживая на листе конкатенации*. Затем неспешно продолжает чертить. Кто бы, наконец, сделал методичку порядкового написания таких сложных конструкций... Мел останавливается. ...я вполне мог бы ее сделать. Почему мне раньше не приходило это в голову? Правда, это займет некоторое время, но, может, я даже смогу выявить корреляцию** используемых в схемах знаков. Это морока, но морока приятная. Глядишь, смогу выбить себе ранг повыше. А то с сашиным третьим мне теперь неудобно, что у меня шестой. Хоть я и лишен честолюбия, но чувство собственного достоинства неожиданно проснулось. Теперь каждый раз на новой схеме придется нумеровать знаки. Или хотя бы их связки. Что ж... начну тогда прямо с этой. Он с воодушевлением, не торопясь, нумерует группы знаков. Касается ягодицы ладонью, отходя, окидывая доску взглядом. Чуть нажимает на кожу и морщится от кольнувшей боли. Ежится от пробежавшей дрожи. Подумав, забирает плед с кровати и аккуратно оборачивает вокруг себя, закрепив угол под мышку. Выгляжу римлянином — в тоге. И чувствую себя точно так же. Снять футболку и будет похоже, словно тысяч лет как не бывало, а я, учитель, создаю первую символьную конструкцию... Он закрывает глаза и дремлет минуту, так и застыв с мелом, уткнувшимся в доску. Еще... еще немного... Вдыхает полной грудью и быстро нумерует схему на выдохе. Все, спа-ать. Завтра с утра проверю и перепишу. Он осторожно устраивается на боку. Всласть потягивается и, пострадав от ноющей боли в заднице, пьет обезболивающее и спустя полчаса проваливается в сон. Утро начинается с конфет, которые он с удовольствием жует, проверяя и списывая схему, пока кипятится чайник. Лезет в посудный шкафчик и обнаруживает незнакомую кружку. это... с а ш и н а?.. Он рассматривает ее, вертя в руках. Насыщенный кофейный цвет с молочной изнанкой. ..."встречаться посреди недели у тебя". Это ты вчера включил чайник на кухне... хотел выпить чая... поговорить со мной... а я испортил твой план. И все же... ты не был недоволен. Твоя кружка... Он ставит ее на стол и утыкается лбом в шкафчик. Стоит минуту, осознавая, что все это значит. Последний раз в этом шкафу стояла е г о кружка. Пока однажды он не пришел и не начал прямо при мне методично складывать свои вещи. Забрал даже плед, на котором я сидел, в ступоре наблюдая, как сердце рвут ногтями в лоскуты. Так, что кровь по сторонам хлещет. Он просто подошел и, ни слова не говоря, стряхнул меня с пледа... Пусть даже если я виноват, что был назойлив... ты мог быть снисходительнее к человеку, который так сильно любил, что не мог жить без тебя. Из-за тебя я чувствовал себя ничтожным эти полтора года, из-за тебя я не мог никого любить! Из-за тебя я начал пить так часто, что иногда думал: сопьюсь к чертовой матери и сдохну где-нибудь в канаве. ...я думал, лучше не любить, чем так все заканчивать. Он наливает чай в эту кружку и с наслаждением касается ее губами, отпивая. Твоя кружка. Ты придешь ко мне на неделе. И будешь приходить еще. А завтра... у нас свидание. Пусть даже ты расцениваешь это всего лишь как возможность поговорить, для меня это шанс побыть с тобой. Идти рядом. Удерживаясь от желания прикоснуться к твоим губам еще раз. Он из любопытства приседает на краешек стула и тут же вскакивает — сидеть и правда невозможно. В ванной обнаруживается тюбик с заживляющей мазью, и он неторопливо наносит его на задницу. Боль поутихла, но при нажиме моментально возрастает раз в десять. Я же не вызову подозрений, если поем в столовой стоя?.. Черт. Ни одной забегаловки в округе — стоим на отшибе. Артур наносит мазь и на запястье. На мне твои следы. Чувствую себя клеймёным и оттого счастливым. В метро он забивается в угол, оберегая задницу от случайных толчков. Старательно обходит оживленные группки студентов в институте. Преподавательская встречает его лиричной сценой: зависший над чаем Зиновий запанибратски обсуждает что-то с Ядвигой. — День добрый, а вы почему здесь, у вас сейчас пара начнется, — удивленно смотрит на нее Артур, снимая пальто. Та поднимается и кивает, обходя завхоза стороной и выразительно косясь в сторону, всем видом показывая, что ее удерживали против воли. — До свидания, — медленно произносит она у выхода и плавно исчезает за дверью. Артур извинительно улыбается вслед. От Зиновия правда сложно отделаться... — Еще восемь минут до звонка, — бурчит старик, — не дал с девкой поговорить. — Что ты к ней прикипел, отнимаешь личное время у студента, — выкладывает он из портфеля конспект лекции и нумерованную схему. — Интересуюсь! Она сегодня дежурная в больничном крыле. — А что, у Розы Ильиничны выходной? — улыбается Артур. У травницы бывают иногда незапланированные выходные, когда она вдрызг обпивается травяными настоями на спирту... — Сегодня в ночную оставалась. — Что случилось?.. — обмерев, спрашивает он. "У меня сегодня был плохой день". — Да Локтева из группы Алиновского помяли чуток. Ничего, жить будет. Садись, сейчас расскажу, — Зиновий тянет его за рукав, но он упирается: садиться сегодня смерти подобно. — У меня пара сейчас, потом, Зин. — Пара у него... — слышит он бормотание, выходя из преподавательской. Так вот что произошло. Твоего напарника ранили на задании, и ты пришел ко мне... я проклинаю себя за свое неуёмное желание. Я не выслушал тебя. Ничем не помог. Эгоистично думал только о себе. А ты — тоже человек. Со своими мыслями и чувствами. О таких происшествиях постороннему не скажешь. Ты пришел, потому что мог рассказать это мне. Прости меня, Саша... я исправлюсь. Синяки на моей заднице вполне заслуженные. Он не чувствует радости, чертя на доске первую собственноручно нумерованную схему. Вспоминая уставшего Сашу на стуле. "Пришел к тебе расслабиться"... А я тебе не дал. Хотя... ты сказал, что тебе полегчало. Пусть так, но от разговора тебе стало бы много лучше. Я выслушаю тебя завтра. Завтра... В груди поднимается нежное чувство. Я интересен тебе. Тебе не жаль тратить на меня время. Я изо всех сил постараюсь не быть назойливым. И, наконец, без опаски пройду по улицам города, потому что ты будешь рядом. Надо спросить, что ты с н и м сделал... ты не стал бы просить адрес просто так. Зиновий ловит его в обеденный перерыв в коридоре. — Пошли ко мне, может, успеем еще партию разыграть. Он лихорадочно соображает, как объяснить свою неспособность сидеть, пока берет в столовой гуляш и пару салатов. "Зин, меня вчера Алиновский выпорол — сидеть не могу, так что постою, ладно?" Он еле сдерживает смех, представляя выражение лица завхоза. — Я вчера об угол сильно ударился, поэтому постою, — произносит он, входя в огороженный стеклянный закуток в подвальном хранилище. — Чем? — расчищает стол от газет и кроссвордов Зиновий, и Артур легонько похлапывает себя сзади. — Задом, что ли? Эк тебя умудрило. Сухой пыльный воздух щекочет ноздри. Кажется, пока я стою, в тарелку падает многолетняя затхлость этого помещения. Здесь собраны запечатанные книги. Потрепанные тома, из которых уже никто никогда не вылезет. Запах старой бумаги. Запах безопасности. — Так вот, Ядонька говорит, Локтев с недельку у них поваляется, — Зиновий с чувством отхлебывает чай и нападает на свою порцию гуляша. — Только особо подробностей не знает, — бормочет он с набитым ртом. — Что ж ты Яду-то спрашивал, сходил бы да сам узнал, — Артур пристраивается с тарелкой, оперевшись боком о стеклянную перегородку. — Не люблю я больно запахи эти медицинские, — порция исчезает в завхозе, пока Артур одолевает еще только половину. — Запечатали этого Гулливера, а Локтева лилипуты копьями закидали. Хорошо, что Сашу не задело. Я даже не знаю его способностей. Надо спросить завтра, безумно интересно. Завтра... Пара сашиных конфет лежит в портфеле. Он улыбается, доедая гуляш и принимаясь за салат. Саша... — Чего довольный такой? — Зиновий в два укуса ликвидирует булку. — Жизнь налаживается, — пожимает плечом Артур, отпивая из чашки и вспоминая сашину кружку. Невольно улыбаясь. — Смотри, Ангелина спит и видит, как будет гулять на твоей свадьбе. И меня не забудь — помогу с едой управиться. — Зин, какая свадьба, — вздыхает Артур. — Не собираюсь я жениться, сколько можно... — Ничего, встретишь однажды — заставят. — Никто меня не заставит, — он доедает салат и составляет миски друг в друга. — Это ты сейчас так говоришь, — указывает на него второй булкой Зиновий. — Потом сам захочешь жениться. Мне годам к сорока так приперло, что живо нашел себе жену и остепенился. — До сорока мне еще далеко, — вздыхает Артур. — Вот спорим на двадцатитомное собрание Экклауза, что в сорок ты уже будешь женат, — Зиновий швыркает чай, стараясь не замочить бороду. — Давай, — протягивает ладонь Артур, и они жмут друг другу руки. — Продуешь, Зин. — Я не проигрываю, — назидательно подняв палец, произносит завхоз. Я хмыкаю в ответ, допивая чай, и давлю мысль, сколько мне отведено времени с Сашей. Нельзя об этом думать. "Если разонравится — уходи. Но Сашу ты потеряешь, потому что по-другому он не умеет". Раскинуть партию они не успевают, и он идет на пару, задумавшись. Я буду его собакой. Буду всем, чем он захочет. Сделаю все, чтобы он не мыслил жизни без меня. А пока мне достаточно его ласки. Достаточно... вовсе не достаточно. Я хочу, чтобы ты вытрахал меня так, что я лежал пластом и тихонько постанывал от удовольствия. Я хочу твое тело. Твои руки. Твои губы. Твои бедра. Твой член. Нежен ты или груб в сексе? Никак не могу решить, какой образ мне нравится больше, и соединяю их оба. В окно он читает в библиотеке, прислонившись боком к стеллажу. Хорошо, что впереди выходные и не надо изворачиваться, придумывая оправдания своему нежеланию сидеть. Суббота втекает лучами в комнату, и он мечется, раскидывая шмотки, образовывая целые горы. 13:11. Время наверняка то же самое. Но Хозяин не сказал место... может, туда далеко ехать? Надо позвонить спросить. Сердце отчаянно сбивает ритм, как только он берет мобильный. Ждет немного, уже набрав номер. Смотрит на часы на запястье — надел на правую руку, скрыв рисунок веревки. 10:37. Почти одиннадцать. Саша уже проснулся. Наверно... Он бросает телефон в ворох одежды. Смотрит, изогнувшись, на синяки. Улыбается. ...его ладонь оставила эти следы. Хочу вылизать ее. Влезает со стоном в джинсы. Выдыхает, держась за болящий зад. Пережидает, пока боль утихнет. Одевает водолазку с геометрическим узором в ромбе на груди. Эта лучше, чем та, со смайлом с морщинистой кривой ухмылкой и мелкими безумными глазками. Он опускает ладони на ягодицы. Чуть сжимает, и боль пронзает тело вглубь. Нравится мне это или нет?.. Похоже, да: хочу сжать еще раз. Пожалуй, в этом и пойду. Надо позвонить Саше. Он даже в телефонной книге записан как "Хозяин". Артур смотрит на номер несколько секунд, сомневаясь, стоит ли. Потом выдыхает и жмет вызов. Сердце потеряло ритм и бьется конвульсивно часто. Гудки. Голос: — Я разрешал звонить мне? Он удерживается от желания опуститься на колени под этим давящим тоном. — Хозяин... — Пожалуй, я плохо обрисовал тебе запреты. Отлично, об этом тоже поговорим. Можешь взять записную книгу, потому что если тебе вздумается что-то забыть... — выразительная пауза, Артур сглатывает, — я мигом тебе это напомню. Время то же самое, выйдем порталом из твоего дома. Будь готов заблаговременно. Он сует в карман пальто блокнот в твердом переплете, пристегивает к нему любимое перо. "Запреты"... ...нарушь все и получишь по заднице. Он смотрит телевизор, лежа на животе. Потираясь пахом о матрас. Снимать джинсы не хочется: тогда их вновь надо будет натягивать, а зад этого не потерпит. Поэтому он удерживается от соблазна подрочить. Как назло вспоминая трущие оголенную кожу пальцы. Губы, целующие ягодицы. Спины касается ладонь, идущая вниз. Он вздрагивает. Оборачивается, не веря. Пальцы слегка сжимают ягодицу, вырывая болевой стон. — Болит? — хмыкает Саша. — Да, — глухо: сердце заглушило его голос. ...он так постоянно будет заявляться?! Безумная трата чернильных настоек. И моих нервов. — Сними, посмотрю. Он встает на колени, чтобы выполнить, но его тут же поправляют: — Снять, а не подниматься. Иногда ты поразительно непонятлив. Он опускается обратно на живот, закусывая губу. В паху тянет. Лежать перед тобой с голым задом — то еще испытание. Он очень медленно спускает джинсы, стараясь не задевать тканью кожу. Ладонь ласково оглаживает ягодицу, не вызывая боли. — Я переборщил, верно? — смотрит Саша на синяки. — Нет, Хозяин, я заслужил, — возражает Артур в матрас. Краткое молчание. Удивленное? — Как интересно. Ты не согласен со мной, но и наказывать тебя не за что. Где мазь? — В холодильнике, я принесу... — Я велел принести? — от тона хочется вжаться бедрами в матрас и неистово тереться грубой джинсой, пока он не кончит. — Нет, Хозяин. — Именно. Лежи на месте. Учись слышать, что тебе говорят, и не выполнять лишнего. Холодную мазь наносят кончиками пальцев, едва дотрагиваясь. А затем ладонь оглаживает всю ягодицу, втирая. — Дня через два тебе полегчает. Хотя сидеть ты, вижу, неделю не сможешь. Прохладные пальцы на соседней ягодице. — Когда я спрашивал, разрешишь ли ты мне шлепки, я немного покривил душой. Поднимайся, штаны надевай. Он натягивает джинсы. Застегивает ремень и смотрит на Хозяина. Саша поднимает ладонь, и та с еле слышным хрустом покрывается множеством бегущих трещин. ?!.. — Я отшлепал тебя э т и м, — улыбка в углу рта. — Меняя, конечно, силу удара и убирая несколько раз броню... С какой скоростью ты это проделывал, я не заметил ни единой заминки! —...иначе ревел бы ты просто навзрыд, — заканчивает Саша, наблюдая за ним исподлобья. В углах губ прячется довольство. Грудь стягивает стыд. Слезы бежали, как у девчонки... Артур тянется к этой странной ладони. — Можно? — переводит он взгляд на Сашу. — Трогай, — разрешают ему, и он касается пальцами, легонько сжимает окаменевшую ладонь. Твердая — ужас. Понятно, откуда такие синяки... — В следующий раз, когда я скажу, что буду пороть, принимай горячий душ. Так тебе легче будет переносить удары. И чем чаще я буду тебя пороть... — Артур глядит на него с затаенной дрожью, — тем больше ты сможешь вытерпеть. Броня сбегает с кожи, Саша подходит ближе. Опускает ладонь на его ягодицу. Оглаживает. — И тем меньше синяков останется на твоей нежной заднице. Не волнуйся, я не трону твой зад, пока не пройдут синяки. Если и буду шлепать, то без брони. Ты так чувствителен... — пальцы собственнически скользят по заднице, — что надолго тебя не хватает. В этом есть и моя вина... Не стоило так сильно тебя наказывать, — легкий шлепок, но изо рта вырывается рваный выдох. — Но, — стальной взгляд, — ты осмелился просить наказания, хотя я решаю, когда и за что тебя наказывать. Попробуешь сделать так еще раз — поркой не ограничусь. Саша отворачивается, выходя из комнаты, а он пытается успокоить дыхание. Черт, мне очень надо в ванную. Просто о ч е н ь. — Одевайся, — звучит из коридора. "Хозяин, можно мне подрочить?" Артур зажмуривается, закусывая губу. Ч е р т а с д в а ему разрешат. — Тебе повторить? — втекает угроза в уши, и он поспешно выходит следом. Набрасывает пальто и удерживается, застегивая пуговицы внизу, от желания что есть силы обхватить член сквозь джинсы. Д е р ь м о. Стоит невыносимо. Саша выливает портал на пол. Толкает струящуюся дверь. Шаг — и Артур вдыхает густой сосновый запах. Оборачивается. Дверь сливается в истоптанную их следами землю. — Никто не заберется тебе в квартиру. Он подходит к Саше, осматривающему лес. Тот поднимает глаза. — Тут никого, кроме нас, — чуть прищуренный взгляд, морщинка в углу рта. — Здесь ты можешь быть кем угодно, и никто тебя не увидит. Артур опускается коленями на заснеженную дорожку. — Ав! Хозяин мягко треплет ему уши. — Тебе нравится быть моим псом? — тягучий голос. Ласковый взгляд. — Ав, ав! — он высовывает язык, часто дыша. Саша ласкает, взлохмачивая ладонями его пряди. — Славная псина. Из кармана куртки достают что-то и прислоняют к его губам: — Бери. Артур чамкает, задевая кончики пальцев губами. Трюфель. Объеденье. Он мигом съедает награду. — Вставай. Он поднимается, отряхивает наскоро колени. — Тебя не смущает быть моей собакой? — Нет, — с чувством выгавкивает он. Смешок. Он с наслаждением запоминает мягкое лицо Хозяина. — Тебе не унизительно ходить на четвереньках, есть из миски? — Нет, — качает он головой. — Довольно интересно, не находишь? — уходит Саша вперед. Артур не успевает ответить: они выходят к заснеженному полю, полого спускающемуся к горизонту, и он замирает, вдыхая медвяный поток морозного воздуха, завихрившийся у лица. — Видишь, — Саша тянет ветер в легкие, — никаких домов в радиусе пары километров. Чудесная площадка. Пори хоть у каждого дерева. Тон, чуть более низкий, чем обычно. Взгляд, острый, со скрытым возбуждением, заставляет хотеть броситься в снег голым, лишь бы остудить немного пыл внизу. — И никто... тебя... не услышит, — добавляет Хозяин, отворачиваясь, а у него сладко ноет в паху от его голоса. — У тебя была собака? — обыденным тоном спрашивает Саша, и Артур стряхивает наваждение: себя, вжимающегося в дерево от ударов. — Не было. Тот хмыкает. — Странно. Я полагал, была: ты прекрасно копируешь повадки. — Другу в детстве купили, — вздохнув, поясняет он. ...когда спустя год упрашиваний и молений родители Гриши сдались, я жестоко обиделся. И на него, и на родных. Пока он не пришел ко мне с теплым повизгивающим щенком за пазухой: я моментально оттаял, и мы возились до позднего вечера, играя, тиская и уча командам. Хорошо щенок уяснил только "кушать". А еще описал мне кровать, и мама жутко ругалась. — А тебе нет, — резюмирует Саша. — Ты живешь один, почему не завести собаку? — Это не моя квартира полностью — мне ее, как преподавателю, выделил Орден. Изначально рассчитывали на двух людей, только никого так и не подселили: остальные учителя были либо замужними женщинами, которым жилье не требовалось, либо стажерками, которым оно не полагалось. Мне дико повезло. — Что не подселили женщину? — уточняет Саша. — Да, — с облегчением признается он. — Не любишь женский пол? Я с удивлением смотрю на него. Ты разве не знал?.. Тогда Катерина... не была моим наказанием? — Нет. Саша смотрит на его сморщенную на миг гримасу отвращения. — Заметно. Катерина сказала, что ты, цитирую, был "дерганым капризным мальчиком". Тебя так раздражают женщины? — Да, — отворачивается он. — И коллеги? — Коллеги это коллеги, у них нет пола, — пожимает плечами Артур. В конце концов, к Ангелине я отношусь нейтрально. Как и к остальным, если они не лезут ко мне. — И в чем же причина такой ненависти? Напряжение. Вспоминать мерзко, поэтому он быстро говорит: — Могу я не отвечать? Саша наблюдает за ним. — Дело твое. Значит, ты любишь только мужчин, — подытоживает он. Артур смотрит на него. — Да. Я люблю не мужчин. Одновременно я могу любить только одного. — Мне это только на руку. Мне тоже больше нравятся мужчины. Их я не жалею, в отличие от женщин. И мужчину подчинять гораздо приятнее, — оборот. — Сидеть. Артур с готовностью опускается на колени, чувствуя ими влажный холод земли. — Хоть ты и послушен, — гладит Саша его макушку, — ты можешь быть непокорным. И наказывать тебя за непослушание — одно удовольствие. ...да. Я нарвусь, лишь бы доставить его тебе. Он вскидывает голову и хватает его ладонь зубами, с легким рычанием сжимая челюсти. Другая ладонь хватает его за горло, и мир опрокидывается снизу вверх. Мгновение его вдавливают в землю, и челюсти разжимаются сами: он хватает воздух ртом, испуганно отпихиваясь. Пальцы тут же исчезают. Он кашляет. — Кусаешь ладонь, которая гладит, — произносит Саша. — Глупая псина. !.. ... Он лежит, вдыхая всеми легкими. Встает на колени, еще раз кашлянув. Валится на бедро. Потирая горло под шарфом. Не смея поднять взгляд. На лице выступил холодный пот. Он отирает его. Сердце бьет комками грудную клетку. Он находит в себе силы тихо проскулить, глядя в землю. Перед ним приседают. — Испугался? — спрашивает Саша обычным тоном. — Ответь. — Есть немного, — он избегает его взгляда. — Посмотри на меня. Он с опаской глядит. — Я н и к о г д а не причиню тебе вреда, запомни это. Я могу тебя выпороть. Могу связать. Могу засунуть кляп в рот, но ты должен всегда помнить: я прекращу любые действия по твоему слову или знаку и не позволю себе лишнего. Я не сломаю тебе кости. Не задушу тебя. Я не причиню тебе вреда. Прерывистое дыхание вытекает облачками из губ пса. Саша наблюдает за ним. Доверие — такая хрупкая вещь. Он чуть было все не испортил. Рефлекс, издержки работы... Кусачие книги приучили реагировать молниеносно. Сам не успел осознать, как уже повалил его наземь привычным приемом. Надо держать себя в руках. Он гладит замершего в ступоре Артура по голове. — Должен извиниться за это. Признаю, это было слишком. Прощаешь меня? — протягивает он на ладони конфету. Пес наклоняется, берет ее губами, нервно жует. — Держи еще. Т р и. Артур подъедает и их. Саша опускается рядом, гладит его спину, пока он жует. — Больше такого не повторится, обещаю. Тот оборачивается, лижет ему щеку. Скулит, не поднимая глаз. Ладонь на макушке. — Все в порядке? Кивок. — Вставай, прогуляемся в городе. Артур делает шаг, но рука кладется ему на грудь, останавливая. — В извинение получаешь разрешение задавать мне любые вопросы. Отвечать на них или нет оставляю право за собой. Он опускает веки, кивая. — Разговаривай. Хочу слышать тебя-человека. — Хорошо. — Что хочешь узнать первым? — поднимается Саша по крытой лестнице. Артур оглядывается: портал сливается в пол возле двери, ведущей, похоже, в подвал дома. Он вышагивает на улицу, перебирая в уме вопросы, которые хотел бы задать, стараясь не отставать от Хозяина в людском потоке. Почему ты не попросил меня встречаться полтора года назад? Ты мог спасти меня. Хотя... не мог. Я бы отказался, потому что не верил, что с Димой все уже кончено. Почему тебе нравится это? Как ты пришел в тему***? Что ты делал с предыдущими... Кручение мыслей достигает пика, но Саша оборачивается: — Спрашивай, чего ждешь? — Почему ты не любишь горячее? — выдает он самый простой вопрос из вороха тех, в которых уверен, что ему ответят. Саша заходит в ближайшую арку, ступая под ее сумрак. Складывает руки на груди. Молчание. Серый взгляд изучает каменную кладку позади него. — Я бы хотел, чтобы больше ты об этом не спрашивал. Артур удивленно глядит на него. Если на это ты не ответил... то что я могу спросить? — Спрашивай, — смотрит Саша на улицу. — Что еще хочешь узнать? Он собирается с духом. — Почему тебе так нравятся неровные отрезки времени? Морщинка в углу рта, но выражение лица отрешенное. Взгляд скорее направлен внутрь, а не на него. — Так время лучше запоминается. С Катериной были четные цифры. Как она была рассеянна первое время, полагая, что вовсе необязательно приходить ровно ко времени... Она то опаздывала, то приходила раньше, и наказывать ее за это было сплошным удовольствием. С Розом — парные цифры. Того приходить вовремя было не заставить: паршивцу наоборот надо было как следует разозлить Господина, чтобы тот в порыве гнева перестал заботиться о его теле. С Солом — нечетные. Интересно было сломать устоявшееся убеждение пунктуального учителя, что время может делиться только равными долями. Но ему это объяснять не стоит, ведь он сразу спросит "почему именно нечетные?" Ни к чему говорить, что он не первый в этой цифровой чехарде. — Мой вопрос, — произносит Саша. — Ты так и не ответил, почему не завел собаку. — По... тому что второй квартирант мог не любить собак. Или быть аллергиком. — Мне кажется, или преподавательский состав у нас давно неизменен, и сосед тебе не грозит? — Кого-то могут уволить, — ляпает он. — И новому человеку может потребоваться жилье... — Сомневаюсь, что уволят. У нас прекрасный набор. Он тушуется. Похвала относится и к нему. — Так почему? — спрашивает голос, и он признается. Ему. Самому себе: — Я не могу завести собаку просто так. Саша удивленно нахмуривается. — Почему? Собака — знаменатель моей счастливой жизни, превратившийся в ноль. Институт на первых порах забирал все мое свободное время, и мне нужно было, в случае чего, оставить щенка на кого-то, пока я на работе. Я не говорил об этом Диме, пока мы встречались. Не сказал, когда начали жить вместе: я был настолько погружен в него, что собака казалась мне лишней. Я думал, зачем мне пес, если я не одинок. Если дома меня встречают объятиями, поцелуем и нехитрым ужином, приготовленным на скорую руку, который так приятно есть в компании любимого. А когда я, наконец, решился и стал просматривать объявления заводчиков... стало слишком поздно. Я думал, он просто влюбился в кого-то. Ждал. Мысленно простил за это сотни тысяч раз: никто из нас не был ангелом. У всех свои прихоти... Но куда бы я не приходил, и сколько бы раз он не поднимался навстречу... он уходил один. Никто не шел за ним следом. Так я понял, что никого другого нет и не было. Что я действительно н а д о е л ему. — Я не заслужил, — отвечает он. — Не заслужил, — повторяет Саша. Брови летят вверх. — Интересно, почему. Потому что я никчемный, и такая радость, как собака, мне не положена. Он не знает, как ответить, если это он произнести не в силах. Только и могу, что навязываться, раздражать и нарываться на наказания. Я не заслуживаю и тебя, Саша. — Собака символ счастья, — негромко говорит он. — Вот как. Саша отталкивается от стены, подходит ближе. — В таком случае получается, я счастлив. До него доходит смысл этого предложения, но он отталкивает его, не веря. Саша хмыкает. — У тебя наистраннейшая логика. Значит, ты не заслужил счастья? Я ничего не заслужил. Я так радовался тому, что ты ласков со мной... но это всего лишь забота о мне-нижнем. Как человек я тебя не интересую. Ты сам сказал, что отношения другого плана не для тебя. Ты не станешь жить со мной. Не будешь целовать просто так — потому что захотелось. Я даже не знаю, прикоснешься ли ты к моим губам когда-нибудь. Ты не пойдешь со мной в кино, чтобы на пару бесить окружающих комментариями, и уж точно мы не развалимся на диване, перепутавшись руками и ногами, лежа как попало друг на друге и смотря комедию. Ты не скажешь мне "я люблю тебя". Ты мой Хозяин, а я — твой пес. ...кажется, я опять не смогу завести собаку. И кажется, я опять падаю в склизкие стены грота под названием "невзаимность". Уже почти достигнув острых пиков сталагмитов. Мне уже не хватает того, чего быть не может. Я был слишком поспешен, соглашаясь на твои условия. Ведь я уже привык быть один. Привык ни на что не надеяться. Привык, что мое сердце глухо и страдает только по ушедшему человеку. Бесконечно, раз за разом. Дима был везде. Он исчезал только в баре с первым стаканом, когда я становился весело-развязным. Он не вспоминался, пока я болтал с совершенно посторонними людьми. Их руками я пытался стереть его. Желал забыть его ладони... его манеру притягивать к себе обеими руками. Никак иначе. Он не брал меня за рукав, не тянул за локоть, никогда не тащил за ладонь. Он тянул ко мне руки, и в следующий миг мы уже целовались. Их телами я желал забросать огромную яму в своем сердце. Но сколько бы их не было... она не становилась меньше. Я чувствовал ее влажную земляную осыпь в горле, но не мог плакать. Я не мог наполнить эту яму даже слезами... Он был моим смыслом, корнями, прочно проросшими внутрь. И когда он добровольно выдернул себя из меня... наступил конец. Лучше бы я кричал от отчаяния. Устраивал истерики. Рыдал. А так ты даже, наверно, не понял, что сделал со мной. Что убил мою суть. Мою уверенность, что я нужен. И я разом потерял все слова и голос. Ты и не пытался разговаривать со мной; собрал вещи и ушел, оставив в прихожей свой дубликат ключей. Я сидел на кровати и медленно умирал. Пока не вспомнил припасенный на твой День рождения ящик пива. Я напился. Пил словно жил последний день. Я не слишком любил алкоголь, но он приятно тек, полоща окровавленное сердце. Анестезируя до следующего утра. ...иногда казалось, что правильней было умереть в тот день, раз то, чем я жил, ушло. Попробовать утопиться в ванной. Я даже придумал, как удержать голову под водой — привязать к шее горшок. Из-под громадного фикуса. Ты хотел его пересаживать, потому что тот вымахал совсем большой, и купил новый горшок. Я шутил, что в этом тазу можно купать щенка. А потом ты забрал чертов фикус, потому что привез его из дома, а про горшок забыл. Это было бы так символично: пустой сосуд, в который никогда ничего не посадят, и я, такой же точно — пустой. И мертвый. После Димы бар был моим кругом ада. Им я заглушал свой внутренний крик. Нехитрым постоянством: сесть у стойки, и спустя минут десять ты уже пьяно улыбаешься абсолютно левому человеку. А потом этот человек трахает тебя, не заботясь о твоих чувствах, ничего о тебе не зная, но желая твое тело. Может, так я пытался доказать свою нужность? Не знаю. Все, что я делал, было отчаянной попыткой вытравить Диму из сердца. Я смог. Я сумел. Я в ы ж и л. Спустя год я мог уже вспоминать его без кровищи, хлещущей внутрь из решета, оставшегося от сердца. Уже мог не давиться болью, упиваясь в стельку. Жизнь размеренно сыпалась сквозь узкое горлышко песочных часов, я был спокоен. А потом наступил вечер, который еще долго будет бить меня в лицо. — Могу я спросить? — тихо говорит он. — Ты не ответил на мой вопрос, — смотрит на него Саша. — Какой? — растерянно глядит Артур. — Я сказал, что по твоей логике ты не заслужил счастья, поэтому у тебя нет собаки. Так ты видишь мир? Что все нужно заслуживать, чтобы иметь? — Да. — Забавная точка зрения. Если я что-то хочу, я беру это. Не задавая вопросы, заслужил я это или нет. — Но мы оба правы, — произносит Артур. Серый взгляд задумчиво скользит по его лицу. — Да, наверно, — улыбка трогает узкие губы. Саша смотрит в арку. — Что ты хотел узнать? — немного погодя спрашивает он. Что... — Что ты сделал с н и м? — С кем, — оборачивается Саша. — Ты просил его адрес. — А, — хмыкает Хозяин. — Ничего, скормил книге, — спокойно смотрит в выпученные глаза. Чуть прищуривается, улыбнувшись. — Я пошутил. Я еще в своем уме. Я прошел стадии страха, странного удовлетворения, ужаса и боязни, что все откроется и Сашу осудит Круг, за несколько секунд. — Тебе действительно интересно? Не знаю. Если ты избил его этой бронированной рукой... месиво было, наверно, то еще. — Да, — говорит он. Чтобы уж точно знать... раз он невольный соучастник. — Скажем так, я с ним ничего не делал. А вот Роз делал. Я не уточнял, что именно, но учитывая агрессивность его натуры, уверяю: встал этот мудак нескоро. Опять этот Роз. Почему ты дал ему такое имя? — У... Роза не будет проблем? — спрашивает он. — Нет, — хмыкает Саша. — Он подкараулил его поздно вечером во дворе, порядком поддатого. Кстати говоря... я не уверен, что Катерина не присоединилась. Она тоже может быть жесткой, так что не завидую я ему. "...я бы их застрелила!" Миссис Неадекват. Черт. Теперь я чувствую себя обязанным сашиным предыдущим. Что за... идиотское ощущение. — Они не обязаны были... — начинает он, но его обрывают: — Хочешь сказать, думал, я буду разбираться с этим дерьмом? — поднимает брови Саша. Тон такой, что соглашаться в высшей степени неразумно. Он поспешно качает головой. — Я решил твою проблему. И позже ты с лихвой отблагодаришь меня. ...хорошо, что не их. Для тебя я сделаю что угодно. — А пока, — отталкивается Хозяин от стены, — можешь внести задаток в счет своей благодарности. Он выходит в сашину квартиру, с удовольствием гадая, что его попросят сделать. Вешает пальто. — Ботинки не снимай, — звучит позади. — Сейчас выйдем обратно. Сходим в магазин. Артур недоуменно оглядывается. Саша уходит в ванную и возвращается с тюбиком. Он узнает тот по алой полоске на шве. Полоска, под которой он читал, давясь словами, название. Б о ж е. — Лицом к стене, — полуулыбка. От тона хочется стонать. — Спусти штаны немного и расставь ноги. Сердце заходится. В голове не складывается картинка, что с ним будут делать. Хозяин не возьмет его так внезапно, пес еще не заслужил... Теплые сухие пальцы оглаживают задницу. — Тебе нравятся... мои следы? — легкое давление на синяки, и боль проступает изнутри. Он невольно вжимается в стену, уходя от пальцев. — Да, Хозяин. — Мне тоже. Он слышит, как отвинчивают крышку. — Не напрягайся, — его смазывают изнутри. Сердце беспорядочно бьет в груди. Он приоткрывает рот, глухо дыша. — Расслабься, не зажимайся, — ласково оглаживают спину ладонью. — Выдохни и расслабься. Он опускает голову, прижимаясь лбом к стене. Набирает в легкие воздуха и медленно выдыхает. — Молодец, — третий палец, и он приглушенно стонет, подаваясь назад, не выдержав. Насаживаясь. — Стой смирно, — останавливает его ладонь на пояснице. — Уже почти все. У него давно уже стоит. Стоять спокойно практически невозможно. Его дергает от каждого движения внутри. Ладонь кладется на живот, пальцы вынимают. — А теперь не дергайся. Ладонь держит его в изогнутом положении, не давая вжиматься в стену. — Выдохни. Он выдыхает и чувствует, как внутрь медленно продвигают что-то теплое. Опять шарики?.. Нет, не они. — Тихо, потерпи, — мягкий голос. — Всего девять сантиметров. Боже... что это... — Как ты послушно все принимаешь, — ладонь кружит по животу успокаивающими движениями. Предмет расширяется к концу. — Молодец. Все, уже внутри. Задницу оглаживают. — Одевайся. Ч т о. Это все?.. А как мне... Он оборачивается, непонимающим взглядом спрашивая Хозяина: "Прямо так?.." — Мешает? Надевай штаны. Он натягивает джинсы, мимоходом трогая себя сзади. Снаружи — круглый ограничитель. — Как ощущения? — Не знаю, — признается он. Странноватые... Мышцы плотно охватывают непонятный предмет. Он привык к движениям внутри, а не к пассивному ношению какой-то штуки. — Не волнуйся, скоро поймешь, — показывает взглядом на его пальто Саша. Мне так... по улице ходить? А если оно... выскочит? Он спускается по лестнице, радуясь, что джинсы плотно облегают зад и, значит, эта штука никуда не денется. И одновременно сжимая зубы, потому что член уже болит от возбуждения. Саша останавливает его на лестничном пролете. — Как тебе? На лице Хозяина расплывается улыбка. — Можешь не отвечать, по тебе и так видно. Что видно?.. Саша смотрит в его возбужденные глаза. Губы Сола приоткрыты, выпуская прерывистое дыхание. На предыдущей сессии он не видел этого лица вживую, и на видео совсем не то, что в реальности... в следующий раз, имея, он будет поглощать этот взгляд. Мысли спутаны. Не могу ни о чем думать, кроме того, что могу кончить от простого прикосновения. Я понял, почему мы не едем в лифте... Он машинально облизывает губы. На улице сквозь туман в мозгу: — У тебя походка изменилась. Он в отчаянии смотрит на Хозяина. ...я сейчас обкончаюсь от простой ходьбы, мне кажется, вокруг все люди в курсе, что у меня в заднице, до меня даже смысл твоих слов доходит с трудом, Саша. — Не волнуйся, далеко не пойдем. Только в продуктовый. Д в а д ц а т ь минут пешком. Я... о господи... Кажется, на нас оглядываются. Кажется... кажется... господи, я уже не знаю, что мне кажется... — Посмотри на меня. Я опускаю взгляд на Хозяина и вижу довольную улыбку. — Замечательное выражение. Перестань... перестань, я же себя не вижу... Саша толкает дверь магазина. — Входи. Я слабо понимаю, где мы. Не знаю, куда мне идти и что делать. У меня только одна забота: это чертово нечто в заднице доводит меня до экстатического сумасшествия. — Возьми корзину. Он оглядывается, сглатывая, облизывая пересохшие губы. Корзина... какая, к чертям, корзина... у меня член болит от невыносимого стояка, какая корзина?! Он раздраженно хватает ее, нагибаясь и машинально хватаясь за задницу, почувствовав движение наружу. — Не волнуйся, никуда она не денется, — негромкий голос рядом. Кто "она"... Он медленно следует за Хозяином. — Возьми молока. И сгущенки, если хочешь. Не хочу. Я еще долго не смогу ее есть. Как и ездить в лифтах. Как и спокойно продевать ремень в штаны, вспоминая твой. Саша усмехается, наблюдая, как сгущенку пропускают. — А теперь иди взвесь килограмм яблок. Он, стараясь дышать тише, набирает их с лотка в пакет и несет к весам, как внезапно вибрация пронизает все его тело изнутри, и он непроизвольно кончает с громким выдохом. Корзина падает из рук с громким стуком. Яблоки сыплются на пол. Он стоит, закрыв глаза, дыша, чувствуя затухающий оргазм и кожей — мокрое пятно на джинсах. Волны внутри стихают. Б л я д ь... это вибратор... господи боже... — Вам плохо? — участливый голос снизу. Он открывает глаза, сквозь полуприкрытые веки смотрит на продавщицу, и та приподнимает брови: — Что с вами? Блондин перед ней нахмуривается, явно пытаясь придумать ответ. Тщетно. — Вы что, наркоман? — наклоняется она к нему. — Я полицию вызову. — Он не наркоман, ему надо принять лекарство, — звучит рядом. — Сол, возьми. Ему протягивают три небольшие коричневые таблетки на ладони. Он сует их в рот. ...это M&M. Хозяин... Он глядит на него затуманенным взглядом. — Лучше? Кивок. — Тогда собери яблоки и все-таки взвесь. — Человеку плохо, что ж вы его заставляете! Вам принести воды? ...все эти слова... какой шум в моей прозрачной голове... где о стекло долбится лишь одна-единственная мысль: "Включи еще раз". Чувствую себя последней швалью с вибратором в заднице. Впрочем, иначе и не назвать, если за год меня перетрахал весь бар... приходящие, уходящие, периодические, завсегдатаи... я же... я сам не заметил, сколько их было... почему я только сейчас это понял?.. Впрочем, какая разница. Я спасался. От Димы. Или, наоборот, ждал его там?.. — Вам нужна вода? — Не нужна, — голос Хозяина. — Соберите вы, раз он не в состоянии. — Что за люди пошли... Причитания долетают слабым эхом. Он моргает и, наконец, ощущает себя в реальности. Ему на руку вешают корзину и подталкивают вперед. — Ты в порядке? Мне еще нужна морская капуста. В глаза мгновенно льется осознанное выражение. Он с ужасом глядит на Хозяина, идущего рядом. Ты э т о ешь?! Саша чуть улыбается. — Это не для меня. А для кого?.. Негромко, низким голосом: — Для тебя, если не будешь слушаться. Он останавливается как вкопанный. Ч Т О. — Выбирай, — звучит у полок с консервами. Он оторопело смотрит на ряды баночек и подложек. Одинаково отвратительны. К чему эти прозрачные упаковки? Меня сейчас стошнит. — У тебя пять секунд на размышления, иначе дома тебя ждет моя ладонь. Н е н а д о. Я еще сидеть не могу, не шлепай меня!.. Он хватает баночку и быстро прячет ее в корзине под яблоками, чтобы не видеть. — Молодец, — удовлетворенный голос. — Иди на кассу. Он сжимает задницей вибратор, переминаясь в очереди. Только не включай, когда я буду расплачиваться... пожалуйста... Он протягивает деньги, ожидая подвоха. Но ничего не происходит. — У вас будет 3,50? Он чуть не стонет, торопливо ища мелочь. Каждую секунду готовясь ощутить все заново. Сердце бьет молотом. Его, видимо, жалеют, потому что оплачивает он без происшествий и выходит на улицу с некоторым облегчением, зная, что дома из него вынут эту штуку. Наверное. В подъезде только он делает шаг внутрь, как легкая волна внутри прошивает его, и он чуть снова не роняет покупки на пол. Останавливается, тяжело дыша. — Поднимайся живее. Вибрация не исчезает, он еле переставляет ноги, остро чувствуя ее на каждой ступени. Она не такая сильная, как в магазине, но ему кажется, что добирается он до четвертого этажа целую вечность. Пакеты падают на пол в прихожей. Он слышит, как закрывается дверь. Стоит, поглощенный вибрацией. — Пальто сними. Он с трудом высвобождается из него. — Спусти штаны и на колени, лицом к полу. Пока он возится с ремнем, вибрация усиливается, и когда он прогибается, то уже чувствует второй подкатывающий оргазм. Но вибрации стихают. Он стискивает зубы, чуть не застонав. Еще бы чуть-чуть!.. Пальцы оглаживают задницу. — Скажи мне, чего ты хочешь. К о н ч и т ь. Он кусает губу, не может произнести это вслух. Легкий шлепок по синяку на заднице. — А!.. — от боли. — Ты разучился говорить? Отвечай, иначе следующий раз будет с броней. — Кончить, Хозяин. Я хочу кончить, — сгорая со стыда, выговаривает он. Одно-единственное слово, но как его сложно произнести! — А ты заслужил? — кружит ладонь, оглаживая. — Заслужил. З а с л у ж у. Хозяин!.. — зажмуривается он, сильнее выгибаясь. — Хороший ответ. Вибратор медленно скользит наружу, но у самого входа его загоняют внутрь, и он вздрагивает от сладкого спазма в паху. Второй раз, третий... вибратор вынимают, и он громко стонет, кончая. В глазах темнеет от наслаждения. По голым бедрам бежит дрожь. — Вижу, тебе понравилось, — ладонь по изгибу позвоночника. — Ляг на спину. Он переворачивается. Саша приседает перед ним, изучая его лицо. — И ты еще был против вибрации. А твоему телу она очень понравилась. Да. Да. — Что ж, анальную пробку ты освоил, — показывает Хозяин вытянутый предмет, похожий на скругленный наконечник стрелы. Так вот что это было... Он закрывает глаза. Я обкончал все джинсы, как я пойду домой... Его ногу сгибают в колене, отводят в сторону. Он смотрит на Сашу. "Возьми меня", — сгибает он вторую ногу и шире разводит колени, насколько позволяют спущенные джинсы. — Какой ты послушный, — мягкие пальцы по внутренней стороне бедра. Соскальзывают на ягодицу, приподнимают его, и он зажмуривается от боли, стрельнувшей внутрь синяка. Поднимает бедра сам, отклоняясь от давления ладони. — Сейчас, потерпи. Я просто проверяю, — пальцы оглаживают вход. — Здесь саднит? — Нет... Два пальца внутрь. — А здесь? Давление. Он чуть морщится. — Насколько сильно? — наблюдает за его лицом Саша. — Немного. — Тебе точно нужна смазка с анестетиком, — вынимают из него пальцы. "Раз даже всего за полчаса тебе успело натереть". Ему давят на живот, опуская бедра на пол. — Чем ты пользовался перед сексом? Он думает и понимает, что: — Не знаю. — Не помнишь? — уточняет Саша. Нет, именно что... — Не знаю, — повторяет он, отводя глаза. Короткое молчание. Голос: — Смазку не ты покупал. Он кивает. — И даже ни разу не удосужился спросить? Тебя любая устраивала? Мне было все равно. — Не помнишь, как выглядел тюбик? Он закрывает глаза, чувствуя вину за то, что снова это произносит: — Не знаю. Саша нахмуривается, думая. Избит любовником два месяца назад. Сколько они были вместе, если он даже тюбик не видел? — Когда у тебя в последний раз был постоянный партнер? Глаза, поворачивающиеся к нему, — полные страха. В точку. — Полтора года назад, — выдавливает Артур. Значит, тот мудак был непостоянный. И ты его не любил. — Тебя что, всегда мягко берут? — раздраженно спрашивает Саша. — Раз тебя не волнует смазка, с которой это делают? Ты очень чувствительный, даже учитывая перерыв в сексе. Ты о б я з а н использовать анестетик, чтобы тебе не было больно. О тебе что, никто не заботился? Артур переворачивается набок, нервно пытаясь вдохнуть пропавший из легких воздух. Н и к т о. Уже почти два года никто... Закрывает ладонью глаза. Я вроде забыл Диму. Но теперь со всей ясностью обрушивается понимание, к а к я жил без него. Я не жил, я выживал. Пытался спастись, а на самом деле делал все хуже и хуже. Я уже давно не люблю его. А больно так, словно я только сейчас осознал, что меня бросили. Что это... мне себя ж а л к о. — Взгляни на меня, — тянет его за плечо Хозяин, — и ответь: тебе правда все равно, как тебя трахали? Пустой взгляд. — Д а, — обреченным тоном. — Даже когда было больно? Артур переводит взгляд в потолок. Равнодушно: — Н е п о м н ю. — Что значит "не помню"?! — голос становится жестче. Пожимание плечом: —...я был пьян. — Что, в с е г д а?! — повышает тон Саша. — Вроде да. Выдержанное молчание. — Ты не похож на забулдыгу. Я им и не был. Это накатывало временами. Раз-два в месяц я стабильно проводил в баре. Не требовалось много градусов, чтобы ощутить приятное "гори оно все". Немного портвейна — и со мной можно было делать что угодно. Если наутро саднило внизу поясницы, значит, я неплохо провел время. Было жаль и одновременно не жаль, когда я не помнил, с кем. А ты вовсе запретил мне пить, сделав из меня трезвенника. — Ты на редкость халатно относишься к себе, — голос злой. Артур напуганно переводит взгляд на Хозяина. — Ты о ч е н ь меня огорчил. Живо поднимайся. И надевай штаны, пока я тебя не выпорол, — твердый взгляд источает скрытый гнев. Он быстро застегивает ремень, сдерживая внутренний страх. — Сколько у тебя было партнеров после постоянного? Он старается прикинуть. Не помню... — Много, — сдерживаясь, подсказывает Хозяин. Он кивает. Дрожь. — И только последний тебя образумил. Переломом носа. Иначе до тебя, похоже, не доходит. Х о р о ш о. У меня тоже есть действенные методы. Саша проходит, усаживается на диван. — Подойди. Артур мотает головой, отступая в коридор. Даже боюсь подумать, что ты хочешь сделать!.. — Если встану, клянусь, будет хуже. П о д о й д и. Он пользуется последним шансом спастись: опускается на колени и грустно скулит. — П л о х а я п с и н а. Подошел. Скулеж. — Ж И В О! — Саша приподнимается, и пса подбрасывает: он подбегает, усаживается подле, смотрит в пол, пытаясь не дрожать. Тяжелая неподвижная ладонь на макушке, но он боится ее до смерти. Пальцы легонько перебирают пряди. — Теперь я контролирую твою жизнь. Ты уже не пьешь и не куришь — замечательно. Но, — пальцы сгребают пряди в кулак, оттягивая их назад, — смотри на меня, — цедит Хозяин, потому что пес в ужасе зажмурился, — если ты еще раз подставишься человеку, которому н а с р а т ь на твое состояние... — жуткая пауза, стальные глаза проткнули его до мозга, — клянусь, ты п о ж а л е е ш ь. Волосы выпускают. Саша откидывается на диване. Вздыхает: — Отвратительная псина. Он боится даже заскулить. — Хочу напомнить: ты принадлежишь м н е. Я и только я имею право делать с тобой, что захочу. Никаких посторонних связей. Псина, которая не верна своему Хозяину, никому не нужна. Это ясно? Кивок. Артур перебарывает страх, тянется к ладони, лежащей на диване, осторожно лижет ее. — Не выслуживайся, — но тон уже спокойный. Он покорно отстраняется. Сидит, не двигаясь, на коленях. Он з о л на меня. За то, что я безответственно себя вел. Все могло быть гораздо хуже сломанного носа. Я никогда об этом не задумывался... Пес скулит. Тыкается носом в ладонь, лижет ее. Вздох, ладонь приподнимают, и он подныривает под нее, потираясь макушкой. — До чего же глупый пес, — медленно произносит Саша. — Ничего, я тебя перевоспитаю. Принеси мне тапочки. Он с готовностью смотрит на Хозяина, взглядом спрашивая: "Где они?" — У меня в спальне, под кроватью. Напоминать, что нести в зубах? Он отрицательно вертит головой и неспешно удаляется на четвереньках. Саша прячет довольную ухмылку. "Я перекрою тебя так, как мне требуется. И ты научишься ценить не только все правила и ограничения, но и мою заботу о тебе". Артур глядит под кровать, прижавшись щекой к полу. Тапки далеко. Он обходит с другой стороны. Шурудит рукой и, наконец, извлекает один тапок. А как брать? Он нагибается, закусывая матерчатый верх и, чрезвычайно довольный собой, несет Хозяину. Кладет возле ноги и негромко гавкает, высовывая язык и часто дыша. — Похвалы ждешь? Где второй? Пес торопится обратно в спальню. Приносит другой тапок и, подумав, нагибается и носом подпихивает тапки к ногам Хозяина. Их надевают. — Другое дело. К губам прислоняют конфету. — Бери. Он жует. Радостно гавкает. Виляет задом. Кладет ладони на колени Саше. — Убери свои грязные лапы, — стряхивают их. Задумчиво смотрят: — Ты голоден? Звучное "ав" утвердительное. — Я тоже. Ну... твой обед уже куплен, а я, пожалуй, сделаю пасту. ...что мы купили? Яблоки, капусту, молоко... к а п у с т а. Не мне? Не она же м о й о б е д?! Из стеклянной миски выливают воду и наполняют ее молоком. Саша со вздохом завязывает ему волосы. — Ленивая псина. Обрежу твои патлы под корень, если не будешь забирать. Здесь, в гостиной, в туалете, на улице — б е з р а з н и ц ы, ходишь с хвостом. Уяснил? — Ав! Пес оборачивается, лижет ему ладонь. Часто, торопясь, самым кончиком языка и только под конец — открывая рот и тщательно вылизывая кожу всем языком. Саша хмыкает, и Артур понимает: он з р я старается умилостивить Хозяина. — Пей, — кивают ему на миску. — Чтобы чистая была. Он старается, лакает, фыркая, когда капли брызжут в нос. Чуть наклоняет пальцами миску и, наклонив голову, вылизывает оставшееся белое озерцо. Оборачивается на Хозяина. Тот помешивает в кастрюле. Артур подходит, скребет пальцами по его штанине. Саша смотрит вниз. — Уже? Н у ч т о ж. Пес с ужасом следит, как из холодильника достают баночку. Вскрывают и вываливают одним буро-зеленым комом, влажно плюхающимся в миску. — Не думал, что сегодня придется тебя наказывать, но ты о ч е н ь меня расстроил. Поедай плоды своей глупости. Я научу тебя правильно относиться к себе и своему телу. Е ш ь. Без всего?! Он наклоняется, нюхает. Морщит нос от йодистого запаха. Г а д о с т ь. Лижет скользкую мягкую, пропитанную паршиво пахнущим маринадом водоросль. Н е т. Он выпрямляется, с ненавистью глядя в миску. — Тебе п о м о ч ь? — приседает рядом Саша, и он испуганно наклоняется, хватает сразу много, задержав дыхание, и быстро глотает. Давится, кашляет. — Не торопись, — хлопают его по спине. — Жуй т щ а т е л ь н о. Он скулит. Вкус отвратителен. — Е ш ь. Это научит тебя заботиться о себе. В другой раз, прежде чем плевать на себя, вспоминай эту чудесную капусту, которая неизменно будет тебя ждать. Он глотает, чувствуя подкатывающий комок к горлу. Во внутренностях плещется жуткий маринад. Уксус на языке. К а к а я д р я н ь. Быстро доедает, представляя, что это разварившаяся лапша. Не помогает. Он берет последнюю водоросль, подчищая тарелку, и с трудом проталкивает в себя. Шмыгает носом от обиды. Редкостное дерьмо. — Заболит живот — скажи. Хотя, судя по количеству молочки в твоем холодильнике, проблем быть не должно. Саша отходит, не хваля за вынесенные страдания. Крошит в пасту кубиками колбасу, тертый сыр и разбивает сверху яйцо. Посыпает пряностями. В воздухе витает вкусный запах. А пес сидит с желудком, полным водорослей, и страдает, сглатывая слюну, пытаясь изгнать ею ненавистный вкус с языка. Хочется заесть чем-нибудь. Хоть х л е б о м. Он грустно гремит миской, чуть опрокидывая ее и отпуская. — П р е к р а т и, иначе получишь по заднице тапком. Пес затихает. Следит, как Хозяин накладывает себе тарелку дымящейся вкуснятины, отставляет на стол и моет руки. Артур лихорадочно соображает: ему дали возможность украсть. Но он боится тапка и — больше всего — снова расстроить Хозяина. Он и так думал, что его выпорют по незажившей заднице. Обошлось. Саша оборачивается. Смотрит в нетронутую тарелку, хмыкает: — Послушный пес. Боишься тапка? Скулеж, взгляд в пол. — Правильно делаешь. Хозяин усаживается на стул, перекидывая ногу на ногу. Смотрит на него сверху вниз. Пес подходит ближе. Лижет его пальцы, надеясь хотя бы ощутить вкус колбасы на их кончиках, но руки вымыты. Он подавленно вытягивает вперед голову и с отчаяньем скулит. — Встань на четвереньки. Чуть подальше. На него складывают ноги. — Чудесно. Он слышит, как стукнула вилка о тарелку. Хозяин е с т. Он сглатывает слюну. В желудке урчат водоросли. — Капусты тебе мало было? Скулеж. Спустя томительные три минуты: — Ладно. Ноги убирают, и перед ним ставится тарелка с остатками. — Д о е д а й. Он спешно вгрызается в пасту. Торопится: как бы не отобрали. Подлавливает колбасные кусочки, вдыхая ароматный сырный запах. Жует. Вылизывает тарелку дочиста. Довольно гавкает, облизываясь, смотря на Хозяина. Саша подкладывает на чистую тарелку утерянные полпорции. Неторопливо ест, глядя на сытого пса. — Цени мою доброту. Таких, как ты, принято сажать на цепь и держать голодными до позднего вечера. Н е з л и меня. Иначе прикую голым в гостиной, и в туалет ты сможешь ходить только н а п о л. Пес округляет глаза. — Но предупреждаю: если ты. Когда-нибудь. Осмелишься испортить любую вещь в моей квартире... поркой ты не отделаешься. Пол попадает в эту категорию, так что трижды подумай, прежде чем метить мне его. М е т и т ь. Хозяин неспешно пьет чай, сложив ноги на его спину. Не обращает на него внимания, пока моет посуду и, лишь вытирая полотенцем руки, поворачивается: — Иди в ванную, искупаю тебя. Видит неверие в глазах пса: Хозяин уже не злится? — Ничего там не трогай. Сядь и жди меня. Артур медленно добирается до двери. Закрыто. Он скребется, тихонько скулит в сторону кухни. — Открывай сам, ленивая псина, я не обязан за тобой везде ходить. Он вертит круглую ручку раскрытой ладонью. Та звякает, не поддаваясь. После нескольких секунд мучений дверь приоткрывается, пес сторонится, ждет, пока она полностью откроется, и заходит. Усаживается на колени, смотрит в сторону кухни. С а ш а... Обрадованно распахивает глаза, видя приближающегося Хозяина, вываливает язык и шумно дышит. — Посторонись, — Саша заходит в ванную и закрывает дверь. Смотрит на него. — Ты занимаешь слишком много места, уму непостижимо, какая длинная псина. С него стягивают водолазку. Расстегивают ремень. Он не сводит глаз с Хозяина, раздевающего его. — Встань. Джинсы снимают, отталкивают в сторону ногой. Саша выпрямляется, смотрит на него. Указывает глазами на ванну: — Залезай. Он зашагивает, становится на колени. Неудобно, но и сесть он не может. Вода бьет из крана, Саша закатывает рукава, втыкает пробку в ванну. Задумчиво смотрит на него. — Нет, с тобой я весь буду обрызган. Хозяин снимает водолазку, и Артур глотает взглядом его обнаженную грудь. — Не горячая? — Ав, — мотание головой. Саша зачерпывает ладонью воду, проверяя на всякий случай. — Если о тебе не заботились, это не значит, что я не буду, — смотрит в его глаза Хозяин, оперевшись о бортик. С мягким удовольствием видя беспредельную любовь в собачьем взгляде. Берет желтую мочалку и, намылив, тщательно трет широкую грудь. — Ты получил свое наказание и, полагаю, усвоил урок. Видит, как поджимаются мышцы живота, когда он оглаживает его мочалкой. — Щекотно? Отрицательное мотание. — Не возбуждайся. Хороший пес сидит смирно. Мочалка охаживает бедра. — Встань. Трет голени. Стопы. Оглаживает плечи, спускаясь к рукам, старательно моет пальцы. — Наклонись. Ему моют спину. Трут крестец. — На четвереньки. Воду спускают, его поливают из душа. — А теперь потерпи, вымою смазку. Он чуть дергается — ощущения не слишком приятные. — Сейчас смажу тебя, не волнуйся, все быстро пройдет. Ладонь утешающе скользит по волосам, пальцы медленно убирают. — Хороший пес. Сядь на колени. Намыливают голову, массируя кожу, собирая пряди и пропуская через ладони. — Ты очень красивый. Пес оборачивается, лижет его руку — там, где нет шампуня. Подается вперед, оперевшись о бортик, касается языком груди. Чувствует, как на секунду задерживают дыхание, замирает, ожидая окрика. И ведет влажным языком дальше, вылизывая мышцы, касаясь соска, дрожа от возбуждения, трогая его языком, позволяя себе чуть охватить его губами и сжать. Отпускает, вылизывает второй. С мокрых прядей по спине течет вода, с подбородка капли соскальзывают на кожу Хозяина. Он ласкает сосок языком, ощущая вязкую тяжесть внизу живота. Ему велели не возбуждаться. Он отстраняется, смотрит на Хозяина, облизывая губы. Твоя теплая кожа — самое лучшее, что я пробовал. — Думаешь, раз собака, то все позволено? Он скулит. Не наказывай. Не наказывай, я люблю тебя. Он уже видит, как Хозяин расстегивает ширинку. "Будь хорошим псом", — подают ему член, и он берет его, теплый, невозможно прекрасный на вкус, лижет, сосет, задыхаясь от счастья. Берет его полностью. — Встань, — возвращают его в реальность. Он подчиняется, стискивая зубы от обиды. Я х о ч у тебя, почему ты не разрешаешь? Я хочу тебя!!! — Еще и возбудился, глупая псина. Тебе что было велено? Скулеж. — Не возбуждаться. Саша кладет, выключая, душ в ванну. — Ко мне спиной. С а ш а!.. Он утыкается носом в холодный кафель. По телу бегут струйки воды. Звонкий шлепок по мокрому заду, и он вздрагивает, поджимаясь. Б о л ь н о. — Я тебе ч т о говорил? — шлепок. — Н е в о з б у ж д а т ь с я. Он изо всех сил кусает губы. Шлепки легкие, но синяки очень болезненные, и внутрь идет острая волна. Последний шлепок. Он уже чувствует горячие подступающие слезы. От боли или обиды — он и сам не знает. — Садись обратно. И сиди смирно. Он опускается, шмыгает носом, пока с волос смывают шампунь. — Ты сам виноват, отвечай за свои поступки. Вставай. Саша промокает его тело полотенцем. — Длиннющая псина, до тебя и не дотянуться. Нагнись, — ему вытирают волосы. Обтирают спину, легонько касаются ягодиц, тщательно трут ноги. Полотенце исчезает. Звук отворачиваемой крышки. — Спиной ко мне. Немного прогнись и не волнуйся. Пальцы мягко оглаживают вход, один скользит внутрь. Он вдыхает и медленно выдыхает, расслабляясь. — Хороший пес, — теплая ладонь на боку. Его тщательно смазывают изнутри. — Как тебе, получше? Раздражение чуть утихло, он кивает, оборачиваясь. — Заживляющая мазь специально для лечения болевых ощущений, — показывает Саша тюбик. — Продается в любой аптеке. Ни разу не пользовался? Он качает головой. Хозяин закатывает глаза, вздыхая. — Невозможно глупая псина. Как ты жил до сих пор... ...не знаю. Сам не понимаю. Ему отдают тюбик. — Дома смазывай раза три в день и не беспокойся — пройдет быстро. Он вспоминает, что против лизания в щеку Хозяин не возражал, и подается вперед, проводит языком. — Да, благодарность хорошее дело. Умный пес. Его чуть треплют по макушке. — Грязное уже не наденешь, поэтому сходишь сейчас домой, переоденешься. Саша раскрывает дверь, достает из ремня-патронташа пузырек и выливает портал на пол. — Быстро, пока не простудился. Он стоит посреди комнаты. Выпускает из рук водолазку с джинсами, и они падают комом на пол. Тюбик, положенный сверху стопки, скатывается. Он опускается на корточки, поднимает его. "О тебе что, никто не заботился?" Он утыкается лицом в колени. Н и к т о. Всем было насрать на меня, и мне самому было в с е р а в н о, что со мной станет... С удивлением чувствует, как выкатывается слеза. Трогает мокрую щеку. Ты вернул мне сердце. Дал возможность плакать, избавляясь от боли. Спасибо. Шаги. Он замирает. — Что с тобой. Ладонь на спине. — Тебе плохо? Он качает головой, вытирает под носом. Его, нагнувшись, гладят по боку. Прижимают к ноге. — Мазь с собой бери — остаешься на ночь. Он трется щекой о бедро Хозяина. Ладонь треплет мокрые волосы. — Собирайся. Если слишком устал — так и скажи. — Нет... — Я не буду принуждать тебя что-то делать, ляжешь и заснешь. Вставай, — ободряющий хлопок по голому боку. Он выпрямляется, смотрит вниз на Хозяина. — Принеси мазь из холодильника, я сам выберу, что тебе надеть. Задницу смазывают холодные пальцы. — Надевай, — протягивают ему аккуратную стопку. Домашние штаны в синюю клетку, свободный свитшот в геометрических узорах и носки. Боже... хочешь, чтоб я при тебе ходил в этих штанах? Умру со стыда. В своей гостиной Хозяин усаживается на диван и указывает глазами перед собой: — Садись. Спиной ко мне. Жужжание фена, мокрые пряди перебирают, приподнимая. Горячий воздух греет кожу. Колени болят, но он терпит. Наслаждаясь, как мягко, не дергая, Хозяин сушит волосы. Ладонь зачесывает ему пряди со лба назад, по волосам проходятся расческой. Расчесывают спутанные пряди. — Все, поднимайся. Саша хлопает рядом: — Залезай. Садиться он не рискует и аккуратно сворачивается калачиком возле хозяйского бедра. — Умница. Засыпай. Ладонь скользит по голове. Спускается на плечо, поглаживая. — Закрывай глаза. Он послушно опускает веки и падает в сон. Саша слышит тихое дыхание, останавливает ладонь на плече. — Хороший пес, — негромко произносит он. Берет пульт и включает телевизор, убавив звук. Неторопливо оглаживает большим пальцем плечо. Смотрит на укрытое прядями лицо. На почти заживший след на правом запястье. Наконец-то... у него снова есть тот, о ком нужно заботиться.