По наклонной вниз

Будильник звенит ровно в четыре. Женя промаргивается и отключает звонок, возвращая внимания на экран. Тяжело вздыхает, копируя последнюю ссылку и закрывает файл на ноутбуке. Начался новый день: кофе, контрастный душ в ординаторской, быстрый завтрак, когда в глотку ничего не лезет. Ещё кофе, пара витаминов В6 и лецитина. Ровно минута с закрытыми глазами, чтобы прийти в себя, и снова ноутбук. Кластер загружается быстро, скайп включён просто постоянно и Женя сразу же принимает звонок преподавателя. В Америке сейчас уже поздний вечер, поэтому он не удивляется тому, что мужчина на том конце провода уже дома. Сорок минут обсуждения диплома, итогов исследования, корректировки формулировок. 6:30 Ему нужно сменить обстановку. Хранилище. Пыльные папки и долбанный нескончаемый архив документов: договоры аренды, субаренды, правил эксплуатации оборудования, трудовые договора, транзакции, гранды на расширения, сделки по сотрудничеству, налоговые вычеты, мануалы использования технических помещений… Бесконечное множество всего, что ему нужно вычитать и понять как все устроено, на чем держится, за что дергать и кому предъявлять. 10:05 Будильник в кармане звучит снова. На этот раз с напоминанием. Женя идёт по внутренним коридорам, уже привычно открывая двери магнитным ключом, распахивает двери безопасников без стука и приветствия. Сам достает бланк, пишет заявление, конектит кнопку вызова на свой личный айди. Также молча уходит. На три этажа выше, чтобы скоординировать медсестер на ввод лекарств в определённые промежутки времени. Фиксирует все в документах, ищет женщин, что только расходятся по коридору, никуда не торопясь, заставляя их оставить подписи и печати. Обратно в свой кабинет. Шкаф, пальто. Выходит из больницы и с удивлением щурится на солнце. Когда он в последний раз видел солнце? За вечными делами в стенах больницы, он уже давно не замечает, когда солнце встаёт и садится. Почти не замечает течения времени. Сейчас цифры на экране айфона — просто отрезки, заставляющие его в какой-то момент открыть диалог скайпа, а в какой-то толкнуть дверь служебного помещения и понять, что оно закрыто, потому что сейчас ночь и никого за этими дверями нет. Женя даже замирает на минуту, вдыхая разреженный зимний воздух, который бодрит намного лучше кофе и всех стимуляторов, что он перепробовал за последние дни. Подходит к машине и выезжает с парковки. Ближайший ТЦ и консультанты, которых он почти не слышит. Дорога обратно. Кабинет, шкаф. Два пролёта вниз на второй этаж. 11:40 Стрелков снова замирает возле двери в палату, но тут же обругивает себя в мыслях. Ему все равно нужно это сделать. На этот раз при свете дня и со всеми возможными едкими фразами и ругательствами, которыми его осыпят. Но Лёши в палате не оказывается. Женя проходит к кровати, кладёт пакет к изголовью и рядом с ним новую сигнальную кнопку. Проверяет её ещё раз, чтобы убедиться, что все работает. Оглядывается вокруг, как-то по-идиотски надеясь, что Лёша окажется где-то здесь. Но он на процедурах. Или Марго его просто вывела. Или он от него прячется. Ладно. Прятаться он от него не мог. Женя сидит на краю кровати, словно Лёша может вот-вот в эту палату вернуться и пытается перебрать в голове все возможные варианты фраз и эмоций, с которыми может столкнуться. Пытается придумать заранее, как на них реагировать. Сидит в тишине, сверля свои руки, пока телефон в кармане не начинает вибрировать снова. 12:00 Собрание отдела через пятнадцать минут. Женя тяжело вздыхает и поднимается. Выходит из палаты и пытается пережить этот день. Собрание хирургии. Лекция от матери. Наставление начальника отдела. Архив. Документы на кластере. Отчёт в университет, отчёт матери, анализ результатов пациентов, предварительные заключения. Осмотр двух новоприбывших с четвёртого этажа. Рентген. Снова документы и заключения. Женя с трудом переводит дыхание, когда осознает, что проглатывает очередные таблетки и не может вспомнить, когда он их взял. Прикрывает глаза и пытается замедлиться. Он снова выпал из реальности. Откладывает блистер на стол и просто выпивает воды. На экране телефона светится «20:47» и 3 сообщения от матери. Их он просто смахивает, не открывая. Все равно там все одно и то же. Все равно он сделает так, как там написано, даже если не прочитает. Он давно уже на отлаженных рельсах и едет именно в ту сторону, которую указали его родители. Как бы ему это не нравилось. Все это просто попытки противиться: игнорирование сообщений, отмалчивание на ежедневных утренних встречах. Сон в своём кабинете, а не дома. Каждый раз проходя мимо палаты отца и не заходя туда, он делает это намеренно, пытаясь хоть как-то отстоять свою точку зрения, заранее зная, что рано или поздно ему туда придётся зайти. И эти походы на второй этаж, когда все рабочие дела уже сделаны или стоят поперек горла как бегство от мысли, что делать ему нужно вовсе не это, а совсем другое. То, что ему говорят все вокруг, но не то, что он хочет сам. Потому что он уже и не знает, что действительно хочет делать сам. Он просто хочет, чтобы его оставили в покое. — Серьёзно, телефон? — Лёша сидит в кровати и выглядит уже значительно лучше, чем в самом начале. Царапина на лице затянулась и уже не так бросается в глаза. Перевязку на голове заменили: теперь это просто небольшой кусок лейкопластыря на затылке. И улыбка сейчас кажется нормальной, а не злой. Немного настороженной. — Да, — Женя садится у изножья кровати, как можно дальше от Лёши, просверливая взглядом коробку гаджета в руках парня, который купил с утра, и не смотрит ему в лицо. — Чтобы мог позвонить… — запинается об свои же слова, — кому угодно, если захочется. Он чувствует себя погано. Из-за удушающего чувства вины; из-за остаточной злости, из-за которой он тогда не дал Леше позвонить матери, на которую он не имел права; из-за глупого чувства сожаления из-за всего случившегося после; из-за непонимания того, что Лёша от него ждёт. — Ты же понимаешь, что я его не возьму? Он не понимает. Хмурится, сверля взглядом пол. Не понимает: не возьмёт, потому что это от него или из-за тех лешиных мыслей про сидение на шее. — Тогда выброси, — он и не хочет понимать. Все равно ни один вариант ему не понравится. Он ездил за ним специально, ни на что, собственно, не рассчитывая, из-за необъяснимых мыслей, что должен это сделать. Хоть что-то сделать. И сейчас Лёша это принимать не хочет. Женя считал, что он имел на это полное право. — Не буду я его выбрасывать, что за бред? — разжражение в голосе. — Просто верни его в магазин. Лёша смотрит, как Женя хмурит брови и сжимает руки в замок на коленях. Выглядит как нашкодивший пацан, которого увели с площадки раньше времени: и сказать ничего не может, и лицо такое, словно не может решить: разреветься или заорать. Лёша начинал уставать от этого. — Слушай… — он пытается говорить спокойно. Пытается пытается пытается, — это уже перебор. Я его не вскрывал. Ну? Отнеси его назад и… Воронецкий замолкает на полуслове, когда из его рук выдергивают коробку телефона. Ошарашено смотрит, как Стрелков срывает полиэтилен с коробки, отбрасывая его в сторону, вскрывает её, откидывая крышку туда же. Он был уверен, что сам телефон сейчас полетит ему в лицо, но Женя, видимо придя в себя, спокойно кладёт его возле ладоней Лёши, и тут же возвращается в свое прежнее положение. Собирает мусор, всовывает все это в коробку. Лёша с силой сжимает челюсти, чтобы ничего не выпалить, глядя за всеми этими махинациями. Бросает взгляд на телефон на покрывале и злится из-за того, что Женя опять положил его в сантиметре от его рук. Словно он прокаженный, тупой и глухой, в придачу. Он же сказал, что он ему не нужен! — Теперь не смогу вернуть. Можешь пользоваться или выбросить. Подари кому-нибудь. Продай. Делай что хочешь… — Ты издеваешься? — он злится. Старается дышать глубоко и спокойно, но все равно внутри него с каждой секундой все сильнее кипит гнев. С каждой секундой, что он смотрит на Женю. — Лёш… — Стрелков оборачивается на него и наконец-то поднимает свой взгляд. Глаза в глаза. И Лёша выдыхает. Почти сдувается под этим взглядом — пустым и уставшим. — Что? По-твоему это нормально? Он же стоит кучу денег, какого черта ты делаешь… Я, блять, его не просил. Я что, должен просто сидеть и улыбаться? Я кто по-твоему? Ты… — злости в голосе все меньше. — Лёш… — блондин вздергивает голову, снова сталкиваясь с Женей взглядом и тут же его отводит. Быстрее, чем успевает подумать, как это тупо. Черт. — Если он тебе не нужен, я его выброшу. Правда. Никуда я не поеду и ничего сдавать не буду… Злоба за минуту трансформируется в тупое давно знакомое чувство беспомощности. Сидит тут, как инвалид, устраивает истерики, как манерная дама, а Женя выглядит так, словно все это его чертовски достало. Не нужно было вчера ничего ему говорить. Не нужно было ничего просить. Черт его дёрнул ляпнуть первое, что появилось в тупой башке. Он был готов вчера взорваться от того, что одновременно хотел чтобы Женя остался и поговорил с ним и чтобы он свалил нахер. Чтобы не сидел рядом, не заставлял думать о всяком дерьме. Не заставлял одним своим присутствием разгонять мысли о том, как сильно Стрелков поменялся за то время, что… Ну блять. Давай, Лёша, как хороший мальчик, говоришь взрослому дяде спасибо и отпускаешь его восвояси. — Ладно… — он берет телефон в руки, заставляя себя поднять взгляд. Женя продолжает смотреть на него, а Лёша старается этот взгляд выдержать. Он, черт возьми, все ещё не привык сталкиваться со Стрелковым взглядами. Каждый раз он чувствовал себя не в своей тарелке. Слишком много мыслей, от которых он не может избавиться, слишком много смыслов, которые Женя в этот взгляд не вкладывает. — Как ты себя чувствуешь? Этот вопрос заставляет его нервно усмехнуться. В последнее время Женя открывается ему с совершенно незнакомых ему сторон. Сначала оказалось, что он невероятно упрямый. А теперь оказывается, что он ещё и темы переводить не умеет, чтобы это не выглядело так нелепо. Лёша посмеивается от того, как Женя в очередной раз хмурит брови, сверля его лицо словно рентгеном. Улыбается широко и искренне и начинает рассказывать, как Марго его сегодня чуть не убила: таскала на перевязку, заставила встать с коляски и пройтись с костылями. Как все эти эксперименты чуть не привели к очередной откачке лекарствами и что Лёша все-таки не смог сдержаться и постелил полотно отборного мата прямо на плечи мед.сестры. Его несёт и он совершенно не контролирует дворовые эпитеты, которые вылетают из его рта. Только остановившись, чтобы перевести дыхание — он все ещё не привык так много говорить, — замечает, что Женя улыбается. Сидит, опирается ладонью на кровать, сверлит его взглядом и улыбается. Мысли из головы тут же вылетают и он запинается на середине предложения. Не может вспомнить, что хотел сказать, да и сердце, в миг оказавшиеся ровно поперек горла, не давало продолжить. Все это было слишком похоже на то, что он помнил. На то, как Женя сидел рядом, улыбался краем губ, почти незаметно, и слушал то, что он говорит. С лёгким прищуром глаз. С морщинками у носа. Слишком похоже на то, что было раньше. — Женя… — Лёша не сразу понимает, что он сказал это вслух. Чувствует, как щеки обжигает огнём, а в голове наперебой начинают биться мысли и воспоминания. — М? — Стрелков растягивает губы сильнее, улыбается шире, придвигается ближе. И Лёша не может отвести от него глаз, словно его намагнитило на эту радужку. Серые. Красивые. Блять. Лёша с трудом прикрывает глаза. Все не так. Не так. Не так. Не так. Это все полная дурость. Медленно вдыхает, воскрешая в памяти Стрелкова, сидящего перед ним на задымленной кухне. Никаких сердечных скачек, волнений и злости. Ни-че-го. Почему сейчас? — Что случилось? Лёш? — он слышит, что Женя встаёт рядом с ним. Слышит неприкрытое волнение в голосе. — Тебе плохо? — Да, — ему определённо было плохо, но совершенно не из-за того, о чем переживал Женя. — Я… — он проглатывает ком в горле и снова глубоко вдыхает. — Ты можешь вывести меня на воздух? — Воздух? — Да, я хочу на улицу… Женя молчит, сверлит его лицо взглядом, словно решая что-то с самим собой. Достает телефон, тыкает на нем что-то, отвлекаясь от него, и Лёша решается снова поднять на него взгляд. Парень скролит что-то на экране, не обращая на него внимания, и Лёша впивается в это лицо взглядом. Волосы тёмные, мягкие даже внешне, слегка растрепанные, скорее всего из-за того, что отросли. Вьются на кончиках. Хмурые брови, прямой нос, тонкие, сжатые сейчас, губы. Следы щетины на щеках, едва заметные. Лёша сглатывает. Слишком яркие мешки под глазами. Усталый взгляд. Не нужно было его ни о чем просить. Опять. — Женя… — Да, поехали. Сможешь встать сам? — телефон падает в карман медицинского халата. Женя подкатывает коляску, а Лёша уже жалеет, что сказал об этом. Садится в кровати, кое-как заставляет себя удержать вес своего собственного тела. Ну и тряпкой же он стал за это чертово время! Падает в коляску слишком громко, но уже довольно отлаженным падением. Поездки на экзекуции с Марго явно не прошли даром. Женя цепляет катетеры за коляску и вытаскивает из тумбочки плед. Лёша тянет руки, ожидая, что парень просто его ему даст, но Женя накрывает его сам. Делает это так буднично, словно он каждого второго пациента закутывает в кокон пледа, и тут же толкает его на выход. До того, как Лёша успевает на что-то возразить. Лёша откидывается в коляске и расслабляется насколько это возможно из-за постоянной вибрации резины по кафелю. Подтягивает здоровое колено к себе и сильнее кутается в пледе и долбанной медицинской наволочке, в которую его облачают. Утыкается носом в колено и старается отогнать мысли из головы подальше. Просто ни о чем не думать. Не разгонять. Давить в себе любые вспыхнувшие вопросы. Он уже совсем крышей едет в этой больнице. В постоянной то отключке, то беспокойном сне на грани реальности. Все время в четырёх стенах: ни встать, ни посрать. Ни-че-го. А если и покидает палату, то исключительно для того, чтобы хлебнуть дерьма: рентген, какие-то до смерти болючие массажи, тупые проверки: способен ли он разделить трехзначные числа и запомнить порядок слов. И если с запоминанием все было нормально, то с цифрами он не дружил ещё и до аварии: и вот гадай тут — это из-за очередного сотряса или он по жизни недалёкий. И разговоры только о его самочувствии. Он только и давит из себя «тут болит, там болит». Он уже на стенку готов был лезть и уже даже с удовольствием слушал пустой трёп Марго про своих внуков и больницу, и ещё черт пойми о чем. Кажется о консервации на зиму. Он никогда не считал себя общительным. Нормально было перекинуться за день лишь парой фраз с Калашниковым, а тут оказывается он просто подыхает от того, что не с кем поговорить. А Стрелков только и делал, что отмалчивался, нёс хренотень какую-то исключительно со знаком вопроса на конце и ничего — ни-че-го — ему не рассказывал. И Лёша ехал крышей и давил в себе любые мысли. Потому что Женя — это вообще не выход. Он с ним здесь, потому что он тут работает. Скачет на износ, как рассказывала Марго (сама, он честно не спрашивал), у него что не день, то свистопляска, а Лёша просто тупит и несёт хрень каждый раз, как он оказывается в его палате. По-идиотски злится буквально на все, а когда старается этого не делать — он, блять, реально старается! — то злится Стрелков. Они как будто на разных языках разговаривают и все никак не могут прийти хоть к чему-то общему. Вот злились бы друг на друга одновременно и то лучше бы было. Так нет. Либо Лёша чувствует себя последней мразью, потому что не может вовремя заткнуть свой рот, либо чувствует себя куском дебила, который снова что-то делает не так. И сейчас Стрелков толкает его машину по коридорам и лифтам, а Лёша внутри себя уже пеплом посыпал. Надо было промолчать. И на телефон этот тупой, и на слова вчерашние, чтобы он медсестру вызывал, когда Лёша на самом деле хотел… Да хер пойми чего он хотел. Определённости уже какой-то. А все равно сплошная нервотрепка получилась. Заставил его куда-то ехать, блять, словно помыкает им. А Стрелков — тупой, как угол, упрямый, как баран. Бегает ему за обедами, когда Леше очередная моча в голову ударит, за телефоном, за… За этими блять прогулками. И сказать ничего не может. Лёша с силой сжал челюсти и медленно втянул в себя воздух. Раз два три четыре… Он, блять, оплот спокойствия. Отрешенности. Он самый уравновешенный человек на свете. Пять шесть семь… — Это не совсем улица, но думаю, так даже лучше будет, — голос Стрелкова звучит слишком неожиданно после всей этой тишины. Лёша выныривает из своих мыслей и смотрит, как парень прикладывает карточку к магнитному квадрату на стене и дёргает на себя огромную металлическую дверь внутренних помещений. Проталкивает его внутрь. Коридор тут же наполняется грохотом коляски об бетонные полы, эхом усиливая звук. — Тебя сюда и Марго может выводить, если хочешь. Могу поговорить с ней, она согласится… — болтает что-то позади его плеча, почти неслышно на фоне грохота колёс. Раз два три четыре пять. Какая к черту Марго? Шесть семь восемь девять десять. Глубокий вдох и медленный выдох. В конце коридора очередная дверь. Стеклянная. Лёша уже издали видит, что это балкон. С каким-то детским трепетом ждёт, когда Женя провернет ключи в замочной скважине и откроет дверь. В лицо тут же ударяет холодный ветер. Почти больно. Колет кожу зимним морозом и заиндевевшими снежинками. Задувает сразу же под плед, обжигает холодом ноги, и Лёша не может сдержать улыбки. Господи, как же он задолбался лежать в этой сраной больнице. Он хотел выйти на улицу. Услышать, как под ногами хрустит снег, может быть даже замёрзнуть от долбанных морозов, пока идёшь куда-то. Он хотел пойти хоть куда-нибудь. Морозный ветер опять с силой дунул в лицо и Лёша непроизвольно ежится. — В следующий раз надо взять тебе куртку, — Стрелков. На эти пару минут Лёша даже забыл о нем. Поворачивает голову в его сторону, тут же подмечая, как парень сжимается под ледяным ветром, пряча ладони под мышками. Щурится от ветра и ровно также мёрзнет. Лёша улыбается шире. — Да и тебе бы не помешало, — отталкивается вперёд, вцепляясь в прутья балкона. Чертов верхний этаж с опоясывающим по периметру здания балконом. Почти что смотровая площадка. Перед ним разворачивается просто чертовски яркие огни многоэтажек, тонущие за горизонтом. Чёрное вечернее небо все равно светится от моря огней. Чертовски красиво. Чертовски холодно. И так чертовски недосягаемо. — Ох, а ещё бы сигаретку… Он слышит смешок рядом, но не обращает внимания. Он уже записал у себя в голове обязательно стрясти с Калашникова пачку и зажигалку, что бы ему там врачи не говорили. — Как давно ты куришь? Лёша усмехается. Да, есть что-то максимально нелепое в том, как Стрелков меняет темы. — Тебе не нужно заполнять эфир, ты же знаешь? Лёша видит, как Женя хмурится и наверняка не от ветра. — Мне просто интересно. Лёша сверлит его взглядом ещё пару секунд и пожимает плечами, сильнее натягивая плед. — Да я не помню. Давно. Со школы. — Зачем начал? Леше казалось это забавным. Эти нелепые вопрос-ответ, словно они могут понять друг друга, если Лёша вдруг расскажет, что закурил просто потому что хотел узнать, что это и как. Без причины. Просто узнать. Проверить каково это. И все. — Разве у кого-то есть реальная причина, почему они начали курить? — он все ещё улыбается, все ещё крепко держит перекладины балкона и все ещё не понимает, почему они говорят об этом. — Степа курил. Ну и я просто попробовал вместе с ним. Он научил. Ныкались с ним в школе… — Меня… — Женя замирает, словно побирает слова. — Знаешь, что меня удивило больше всего? Лёша понимает о чем он. Что его удивило больше всего когда он вернулся. — То, что тебе никто не прописал по роже? Он улыбается, слыша смешок в ответ. Словно общая шутка. Они оба понимали, что это значит. — Это тоже, — с улыбкой в голосе, и Лёша смеётся уже в полный голос. — Но вообще то, что вы с Калашниковым стали друзьями. Как так вышло? Лёша молчит, подбирая слова, но в итоге все равно выпаливает то, что пришло на ум сразу: — В то время мнения о многих людях поменялось, знаешь ли… — Н-да… Уже и не следа улыбок. Между ними снова повисла тишина. Раз два три четыре пять. Леша всматривается в горизонт, пытаясь понять, где именно находится его дом. На юго-востоке? Через вон ту, едва виднеющиеся в темноте, лесополосу? Пытается всматриваться, думать о чем-то понятном, и вовсе не о том, что вертится на языке. Шесть семь восемь… К черту. — Раз уж мы тут утоляем наши интересы, можно вопрос? — он заставляет себя смотреть вперёд и делать вид, что его голос вовсе не дрогнул сейчас. И что он не втягивает ледяной воздух, словно собираясь с духом, когда слышит в ответ тихое «конечно». — Почему ты вернулся именно сейчас? — пережидает тишину, тут же, проклиная себя, снова выпаливает: — Не год назад, как должен был. Не позже… Сейчас. Он чувствует затылком, как Стрелков прожигает его взглядом. Словно издалека слышит: — Я вообще не собирался возвращаться. Ха. Не собирался возвращаться. — И зачем же тогда приехал? — он пытается говорить спокойно. Пытается улыбаться. Но сам прекрасно понимает, что нихрена у него не выходит. Он ждал его целую вечность. Не мог ни с кем сблизиться, потому что думал, что предаёт его. Вспоминал его все эти пять лет, стоило ему остаться один на один со своими мыслями. Скучал по нему, вспоминал его так часто… А он не собирался возвращаться. — У моего отца рак. — Что? Лёша поворачивается слишком резко, во все глаза пялится на замершего в метре от него Стрелкова. Стрелкова, который смотрит перед собой, вперёд, словно они обсуждают застройку ближайших кварталов, а не дядю Юру, который… Лёша смотрит на Женю пристальнее. Уже хочет выпалить что-то, тут же замолкая, стоит Жене снова подать голос: — Карцинома поджелудочной. Неоперабельная. Поэтому я все бросил и прилетел сюда. — Как он? Лёша не знает как реагировать на это. Что он должен сделать? Что он должен сказать? Он, черт возьми, совершенно не знал, как быть в таких ситуациях… И Воронецкий замирает, видя как Женя ухмыляется от его вопроса. Никакой грусти. Никакой растерянности. Ухмылка. Прямая осанка, прямой взгляд и тихий голос, без намёка на эмоции: — Немного едет крышей. Решил, что на смертном одре все можно, поэтому пытается передать мне все активы. — Чего? — Переписал на меня больницу и все акции. Думаю, что в такой ситуации реально не особо здраво мыслишь, раз… — А тебе это все не нравится, да? Голос Лёши спокойный и ровный. Перебивает Женю, без ухмылок и сарказма. Стрелков переводит на него взгляд, словно пытаясь понять, что он имеет ввиду, пытается вычитать ответ в глазах напротив. Прямом тяжёлом взгляде. — Конечно мне это не нравится. Ветер снова ударил в лицо, просвистел, обстреливая ворохом снега. Лёша ещё пару секунд сверлит Женю взглядом, уплывая в свои мысли, но тут же ухмыляется, отводя взгляд. — А я раньше не замечал… — Что? Раз два три четыре… За эти несколько дней в больнице Лёша узнал Стрелкова, кажется, даже лучше, чем за то время, что они были вместе. Он слишком упрямый. Неловкий. И чёртова тряпка. Ха. — То, что ты винишь всех в своих бедах, — он почти выплевывет это ему в лицо. Ухмыляется, видя растерянность на лице Стрелкова. Почти с садистским удовольствием кривится, отворачиваясь. Подставляет лицо ветру, с силой сжимает закоченевшие пальцы. Впервые за все время рад, что не может встать с этой долбанной арматуры без чьей-либо помощи, иначе он бы давно врезал Стрелкову по его страдальческой морде. — И что это значит? Тихий шепот бьёт словно по оголившимся нервам, и Лёша не может вспомнить зачем он пытался сдерживаться рядом с ним? Для чего? На кой хрен? — Почему ты улетел пять лет назад? — он злится. Уже не может остановить себя, то, что говорит и то, как он это делает. И он перебивает нахмуренного Стрелкова, стоит ему только начать говорить «потому что». — «Потому что мои родители отправили меня на учёбу против моей воли»? Не так ли? Сверлит его взглядом, совершенно не замечая ничего вокруг. Только хмурое лицо напротив, серые глаза, неотрывно смотрящие на него, бьющая на подкорке мысль: «Серьёзно? Серьёзно? Серьёзно?». Потому что с силой сжатые губы не говорят ничего против. — Ты правда не замечаешь? Ха! Это звучит, как сопливое дерьмо, Стрелков. Нытье тупого малолетнего ублюдка, — не даёт ему вставить ни слова, тут же перебивает, стоило Жене только открыть рот. — «Меня заставляют ехать на другой конец света, меня заставляют наследовать больницу, а я такой бедный и несчастный бла-бла-бла-бла», — голос скатывается в рык. Лёша сверлит нахмуренного Стрелкова взглядом. — Я такого не говорил, — и Лёша словно ждал этого тихого шепота, взрываясь ещё сильнее. — Нет, именно так ты, блять, и сказал. Боже… Ты серьёзно? Прости, я уже знаю ответ, но… Ты говорил родителям, что не хочешь ехать в Америку? — Меня никогда не спрашивали… — Я, блять, вообще не удивлён. Какие все вокруг тебя пидорасы, а ты бедная жертва! — почти орёт. Вываливает свою злость от этой абсурдности на нахмуренного, замершего Стрелкова. Тяжело вдыхает, тут же выпаливая снова: — Ты сам выбрал этот вариант, где просто делаешь то, что тебе говорят. Если бы ты действительно был не согласен с положением дел, ты бы кричал об этом, понимаешь? А не смирно принимал все дерьмо как есть! — Звучит легко… — А я не говорю, что идти против кого-то — легко. Это не легко. Но ты мог сделать что-то прежде чем сдаться. Ты мог уйти из дома, мог взбунтоваться, мог не поехать в аэропорт, пропустить самолёт, да что угодно мог сделать и не улетать, если бы ты действительно этого хотел, — он не понимал, зачем это говорит. Зачем он кричит это в окаменевшее лицо Стрелкова, словно действительно пытается что-то до него донести. — Я не такой смелый, — Женя ухмыляется. Ровно также, как и пять минут назад, когда говорил о своём отце. Отрешенно. Супер неестественно. Заставляя Лёшу снова злиться только из-за этого надлома губ. — Именно поэтому я говорю, что это сопливое дерьмо, — вдох-выдох. Он уже понял, что эта ухмылка намного большее, чем глупость. Намного большее, чем отрешенность и безразличие. А ещё он понял, что Стрелков- чертов бесхребетный мудак. — Ты сам принимаешь решение ничего не делать, а потом винишь всех вокруг, когда должен винить только себя, потому что это твоё решение не сопротивляться. Не хочешь наследовать компанию так и скажи. И он совсем не удивляется, когда статный, серьёзный и взрослый Женя Стрелков, по-детски закрывается перекрещенными руками на своей груди, хмурится, как нашкодивший ребёнок, и давит из себя абсолютно невзрослое: — Я говорил, но бумаги уже подписаны, тут я действительно ничего не могу сделать… — Я ошибаюсь или это вроде как всю твою жизнь решает? И Лёша рад, что он не может встать без посторонней помощи, потому что пять минут назад он бы врезал Стрелкову, а сейчас он бы с большим удовольствием вдарил бы ему подзатыльник. Он начинал сомневаться в том, что Женя старше него. Что он взрослее и серьёзней. Что он все то, что он о нем раньше думал. Сейчас Женя был глупым, бесхребетным мальчишкой, винившим всех и вся, не способный взять на себя хоть какую-то ответственность, тихо бляющий «да» на его вопрос. По-глупому бегающий ему за овощным рагу, телефоном и любым другим его хотением. По-тупому жалующимся, даже не понимая того, как глупо себя ведёт. — И ты говоришь «Окей, ничего не могу сделать, значит пусть моя жизнь катиться в чертовы тартарары и…» — Нет! — Да! Оспорь блядские бумаги, найми юриста и пусть он скажет, что бумаги недействительны, потому что отец болен, он не может принимать взвешенные решения. Пригрози матери, что распродашь всю их компанию, блять, продай всю сраную компанию, если тебе не хочется этого. Я за минуту тебе дал как минимум три решения. А ты встаёшь в позу и говоришь, что все плохие, а ты бедный и несчастный. Они смотрят друг на друга, и Лёша только сейчас вспоминает, что они на улице, что вокруг беснуется февраль. Что он замёрз, что он хочет выйти из стен больницы, что он, черт возьми, хотел с кем-то поговорить не только о своих болячках. — Лёша… — Женин голос звучит словно спустя вечность. — Да? — Ты так вырос… Этот тихий голос заставляет его снова усмехнуться и разозлиться. Той остаточной злостью после фонтана раздражения, что он вылил на Стрелкова. И его слова звучат резко, но уже с долей усмешки: — А ты совсем нет. — Может быть. И Лёша снова поднимает на Женю взгляд. Утыкается в его лицо, снова видит то, что подмечал каждый раз, но не придавал значения: слишком разбитый вид. Усталый, раздавленный, абсолютно незаинтересованный ничем. И если раньше Лёша мерил его на себя, что это он заставляет Женю выглядеть так, то сейчас он прекрасно понял, что причиной этому был вовсе не он. — Ты должен быть честным хотя бы перед собой Если ты действительно идёшь на поводу у обстоятельств, то хотя бы вини в этом себя, — он уже не злится так сильно. Уже не кричит и даже не рычит. — А лучше начни делать уже то, что ты действительно хочешь… Смотрит на Женю, который бегает по его лицу глазами, выискивая там что-то. Улыбается еле заметно. Кивает, поджимая губы, заставляя Лёшу гадать: он согласился с ним, чтобы Леша замолчал, или действительно хоть что-то понял. И он молчит, когда Женя говорит, что им надо уходить. Молчит всю дорогу до палаты, даже когда в тепле его начинает бить озноб, не даёт Жене возможности что-то сказать, просто отмахиваясь. Исподтишка смотрит на него, пока они идут в палату и даже собирается спросить у него понял ли он хоть что-то из того, что Лёша ему говорил, но возле палаты их встречает Марго и все его планы летят в пизду. Потому что Марго начинает причитать, что потеряла его и готова была бить тревогу. Что Женя должен был ее предупредить, что чертовы медсестры просто просиживают штаны, ни за чем не следя, и ещё куча бубнежа, который прерывается только потому, что Стрелков спотыкается и теряет равновесие у самой палаты. Лёша с ухмылкой поворачивается в его сторону, уже готовый бросить глупую колкость, как взгляд цепляется за побледневшее лицо и посиневшие губы. И он не успевает ничего сделать, когда Женя, оступившись, падает на пол. Как безвольная кукла, у которой подрезали нитки. Резко. Слишком громко. И Лёша как в замедленной съёмке смотрит на с трудом фокусирующиеся глаза. На Марго, склонившуюся над парнем. Как она ощупывает его пульс, бьёт по щекам. Смотрит словно из какой-то другой плоскости, издалека. Не понимая, что происходит. Стрелков стоял перед ним ещё пятнадцать минут назад с ровной спиной и уверенным голосом. Говорил тихо, но… Выглядел так, словно… Черт черт черт. — Марго, его надо переложить, — он делает все это на автомате. Открывает дверь для женщины, которая взваливает на себя Стрелкова. Закатывает себя в палату, смотрит, как Марго кладёт Женю на его кровать. Открывает ящик с медикаментами. Набирает что-то в шприц. — Нет, Марго, — Женин голос звучит хрипло, но уже то, что он может что-то сказать жутко радует Лёшу. Он только сейчас замечает, что с силой сжимает подлокотники коляски и, не моргая, сверлит брюнета взглядом. — Что «нет», Женя? У тебя обморочное состояние. Мальчик мой, это ни в какие ворота. Я выскажу твоей матери все, что думаю о такой системе работы. Если она не хочет лишиться сына, то… — Марго начинает говорить ещё шустрее, чем обычно. Тянет ладони к плечу Стрелкова, но тот дёргается в сторону, пытаясь привстать. — Марго, со мной все хорошо. Не делайте из мухи слона, я… — Из мухи? — Марго краснеет, становится громче. Сейчас она как никогда была похожа на отчитывающую глупую ребятню мать. — Женя, ты упал на ровной поверхности. Сколько ты спишь? Когда ты спал в последний раз? Сегодня? Вчера? Ты выходишь из больницы? — Маргарита! — прикрикивает на неё, приподнимаясь на кровати. Садится и сверлит её так знакомым Леше взглядом: холодным и пустым. — Со мной все в порядке. Я просто споткнулся, не нужно так близко воспринимать всякие глупости… — Да завали ты рот! — Лёша. Он злится. Он, черт возьми, сейчас за секунду успел испугаться, как никогда, за чью-то жизнь и так же захотел эту жизнь прервать. Ну или намекнуть, что он способен это сделать, если тупой, упрямый Стрелков так этого хочет. Падает в обморок, не может подняться, пока Марго тащит его до кровати, а потом затыкает её, словно с ним все в ажуре. — Дай ей вколоть эту хуйню и скажи спасибо! Женя откидывается на стену, прикрывая глаза. Но стоит Марго приблизиться к его плечу, снова потянуть руку к рукавам халата, тут же дёргается, отстраняясь. — Марго, — уже спокойным голосом, — я, правда, в порядке. Простите, что накричал. Я лучше пойду к себе и лягу спать и… — Да сука ты тупая… — Лёша..? — Марго тянет недовольно на его тихий шепот. Она только сегодня узнала о его словоохотливом словарном запасе и все ещё удивлялась. — Что? — Марго… — почти одновременно. — Женя! — он заставляет Стрелкова посмотреть прямо в его глаза. Возможно слишком откровенно показывая как его напугало его падение. Наверняка слишком по-глупому надеясь, что он что-то поймёт по одному его взгляду. И Женя хмурится, молчит пару секунд, а потом поворачивается к замершей возле него медсестре. — Марго, вколите через халат… — Что за глупости… — Харе страдать херней! — они снова говорят одновременно. Ну как говорят. Марго пытается говорить, а Лёша был в минуте от истерии. Он готов был послать все к чёртовой матери и начать крыть Стрелкова трехэтажным матом, не думая ни о Марго, ни о том, кем себя выставляет перед Стрелковым. Нельзя быть спокойным, когда тебя сначала раскаляют до состояния плавления металлов, а потом падают перед тобой в обморок. Когда ты, как какой-то кретин, не можешь даже встать с чертовой инвалидной коляски, чтобы помочь. И Марго все-таки добирается до его рукава. Сдергивает его с руки парня, пока Лёша прожигал его взбешенным взглядом. Испуганно вглядывался в его осунувшееся лицо, не сразу замечая чернила. Марго сняла со Стрелкова медицинский халат, задрала рукава футболки, открывая руку Стрелкова. Руку, полностью испещренную татуировками. Залитую чёрной краской в напряженных мышцах. Игла входит в предплечье, и Лёша следит за каждым ловким движением Марго. Раз и поршень опускается до упора. Два и вместо шприца кусок ватки, который Женя тут же перехватывает своими пальцами. Чёрные линии перекатываются вслед за мышцами. Рисунок крыльев двигается. Вороны. Вся рука Стрелкова была испещрена воронами. — Вот и все. А сколько сопротивления было. Женя, тебе надо отдохнуть. Поезжай домой, отоспись, отвлекись. Дорогой, ты совсем себя замотал здесь… Женя её словно не слышит. Смотрит на то, как Лёша смотрит на… это. Вздыхает тяжело и тихо благодарит Марго. — Куда он поедет в таком состоянии? — Женя удивленно смотрит, как Лёша отрывает взгляд от его руки и тут же переводит его братно на его лицо. — Ложись, где лежишь и только попробуй что-нибудь спиздануть, чертов смертник. — Ну можно и так… — Марго цыкает, покачивая головой, с укором смотря на Лёшу, но тот её не видит, словно загипнотизированный сверля взглядом Стрелкова на своей кровати. — Вы мальчики уж сами тут решайте… Говорит что-то ещё, наконец-то выходя из палаты, напоследок стреся с Жени обещание отдохнуть. — Лёш… — Что «Леш»? Что? Он придвигается к кровати, с трудом заставляет себя на неё забраться, тут же с силой выругиваясь, когда Стрелков с его кровати вскакивает и тут же устремляется к двери. Уже почти уходит. Пару торопливых шагов до двери и… — Жень, — тихий голос заставляет Стрелкова замереть. Лёша сидел на краю своей койки, бегая по Жене взглядом сверху вниз. Пытался усмирить в себе все мысли, которые у него были, об этом парне. О максимально спокойном, слегка садистком, смешливом Стрелкове Жене, которого он знал всю жизнь, и о тихом, уставшем, безвольном и неподнимающим на него взгляд Жене, которым он был на самом деле. С татуировками воронов на своей руке. — Я чертовски испугался сейчас за тебя. Он не надеется, что это что-то изменит. Он знает, чем заканчивается каждая их встреча. Тем, что Женя сбегает из его палаты. И будь Лёша способен он бы тоже отсюда сбежал. Но — один хрен — от себя не сбежишь. — Я испугался и ничего не мог сделать, пока ты там самолёты ловил. И я не хотел на тебя орать. И на Марго не хотел, я просто… Блять! — Все нормально, Лёш, — голос тихий и Лёша почти уверен, что видит, как парня снова начинает штормить. — Я просто пойду и лягу сейчас. Все пройдёт, у меня такое уже было… — Чего? Ты шутишь сейчас так? — Лёша, — и снова этот взгляд. Пустой и усталый. — Все правда нормально. И он ему не верит. Конечно, не верит. Женя выглядел просто отвратительно. И сейчас он знал, он ещё и чувствовал себя отвратительно. Бегал по больнице с утра до ночи, занимался всем и сразу, по словам Марго. И выглядел так, словно был в любую минуту готов отбросить коньки. Лёша хотел, чтобы Женя остался сейчас здесь. Перед его глазами. Просто чтобы проверить, что все действительно нормально. И он знал как это сделать. Он уже не был тем глупым Лешей, который не мог понять, о чем думают другие люди и что они имеют ввиду. Сейчас он был вполне способен сказать именно то, из-за чего Женя останется в этой палате. Он мог ударить его поддых словами, обезоружить: — Не уходи от меня хотя бы сейчас. Не дать ему и шанса на то, чтобы уйти. Лёша прекрасно его понял. Этого нового Стрелкова Женю, с которым он не был знаком. Нового Стрелкова Женю, который готов бегать ему за едой, телефоном и чувствовать себя самым последним скотом, когда слышит эти слова. И Женя замирает, сверля взглядом пол под своими ногами. Лёша почти слышит, как тот тяжело дышит. — Пожалуйста, Женя. Стрелков поднимает на него глаза. И это фиаско. Лёша понимает что он победил. Женя никуда не уйдёт. И Воронецкий одновременно ликует, понимая, что попал в точку, и злится. Какого черта Женя ведётся на это? Он же… Он был спокойным, серьезным и взрослым Стрелковым Женей, которого Лёша считал чертовым идеалом. Он был умным, всегда знал, что сказать и не мог вестись на такие тупые разводы. Его Женя не мог повестить на это. Но перед ним не его Женя. Новый. Тот, которого он совсем не знает. Который падает в обморок, из-за упрямства не даёт вколоть себе лекарства, с воронами на руке… Черт. — Просто полежи немного. Я, блять, тебя умоляю, ну? Стрелков отмирает и медленно двигается в сторону дивана в углу комнаты. — Ты издеваешься? Женя на него не смотрит. Просто хмурится сильнее: — Что? Я останусь тут… И Лёша готов взорваться, как и десять минут назад. Начать орать на него, просто потому что Стрелков ведёт себя как идиот. Ведётся на провокации, не поднимает на него глаза и совершенно его не слышит. Опять — Ляг на кровать, — парень заставляет себя сказать это спокойно. — Лёша… — Женя! Он был бесхребетным, валившим всю вину на окружающих, неспособным сказать «нет» и при всем этом самым упрямым парнем на свете. Разве он был таким упрямым раньше? Воронецкий втягивает в себя воздух и досчитывает до пяти в своих мыслях. Он спокоен. Он чертов Будда. Его все это не раздражает. Женя его не раздражает. — Пожалуйста, просто ляг рядом, чтобы если ты начал отключаться, я был в курсе, м? Полежи полчаса и пиздуй куда, сука, хочешь. Не выводи меня, Женя, я прошу тебя, — он не может не сорваться на рык. Если Женя сейчас не двинет в его сторону, он встанет и двинет ему по лицу. Они пялятся друг на друга целую вечность по ощущениям Лёши. И с каждой секундой, что Женя продолжает стоять напротив него, сердце начинает долбить сильнее. Просто от злости. От того, что он не может встать и заставить его сделать так, как он хочет. Из-за того, что он не может встать, а Женя не хочет его слышать. С каждой секундой удары становятся все оглушительнее, просто потому что он бесится. Только поэтому. Лёша уже готов встать с кровати и врезать ему. Он, черт подери, его вырубит, если… Но Женя, словно услышав его мысли, снова теряет равновесие. Слегка качнувшись, хватается рукой за кровать и зажмуривается. Тяжёлый вздох проносится по палате словно гром. Почти также громко, как и раздражённое цоканье. Стрелков цокнул? На него? Лёшу почти трясёт от ярости. И он уже готов снова открыть рот, чтобы сказать что-то, но Женя двигается обратно. Отходит от дивана и идёт к кровати. Все ещё не смотрит на него. Достает из ящика подушку и роняет её рядом с Лешей, сам падая на кровать. Воронецкий был уверен, что пригорает не только у него одного. Наконец-то они злятся друг на друга одновременно. Аллилуйя, блять. Лёша хмыкает и забирается на кровать, придвигаясь к стене. Насупившись смотрит как Женя сбрасывает обувь и ложится рядом. — Может ты все-таки снимешь халат? — и он говорит это уже почти без злости. Скорее просто упрямо не хочет выдавать, что его успокоило то, что Стрелков сдался. — Нет, — быстро и тихо. Женя отворачивается от него, лежит с перекрещенными на груди руками, всем своим видом показывая, что ему все это не нравится. Ну да, ну да. Вот только он все равно тут лежит и ничерта он ему не сделает, поэтому Лёша не особо придаёт этому значение. — Я все равно уже видел, сними ты этот блядский халат, — почти со смешком. Лёша слышит, как Женя дышит. Резко и зло. И он почти уверен, что если скажет ещё что-то Женя на него наорет. Ну… Так, как он это умеет. Едкими словами, абсолютно не повышая голоса. Так, как он делал это всегда. Женя продолжает молчать ещё несколько минут, словно и не слыша его слова. Лежит молча, закрывшись руками и зло пыхтит. Лёша даже улыбается. Это смешно. — Как ты себя чувствуешь? — в тишину. Он ждёт ответа почти минуту и, не дождавшись, непроизвольно закатывает глаза. — Брось. Я реально испугался, хорошо? Если тебе погано, не надо было никуда меня вести. Почему ты просто не сказал: «слушай, Лех, я тут кажется с минуты на минуту ебанусь в обморок, так что не сегодня». М? Ты, блять, че из себя строишь? Ебаного героя или кого? Ахуенно получилось… Женя продолжает молчать. Но Воронецкий не тупой, он прекрасно видит, что парень хмурится на его слова. — Может быть ты мазохист? — Женя хмурится сильнее, а Лёша непроизвольно хмыкает. — Марго говорила, что ты за пятерых тут впахиваешь. Ты трудоголик? Слыхал что-нибудь про смерть на рабочем месте? Решил окочуриться на моих глазах? Это какая-то хитровыебанная месть? Женя дёргается и поворачивается в его сторону, путаясь в своём сраном халате. — Зачем мне тебе мстить? — все ещё нахмуренный и злой в отличии от Воронецкого, который наконец-то успокоился и даже усмехается, пожимая плечами. — Что-то типа: «Ты так меня заебал, вот подохну перед тобой, чтобы ты знал, как не фильтровать базар, быдло тупое. И будешь себя до конца жизни винить, что только и делал, что орал на меня». Типа того… Лёша ждёт чего угодно: смешка, какого-то комментария, даже занудного бубнежа, что это не так. Но Женя просто смотрит на него снизу вверх, молча сверлит его взглядом. Точно. Лёша и забыл, что все их беседы сводятся к тому, что Лёша что-то пиздит, а Женя тупо сидит и слушает. Ну и хер с ним. — Сними халат, — он тоже может быть упрямым. А ещё может прекрасно делать вид, что он не теряется от того, что Женя продолжает сканировать его взглядом. — Что? Стесняешься? Когда ты успел сделать татушки? — тишина. — Ты же знаешь, что это навсегда? Он почти нервно хихикает, спрашивая это. Ладно. Его выбило из равновесия то, что он увидел. И он прекрасно понимал, почему Женя не хочет снимать халат. И он абсолютно не понимал, зачем продолжает говорить об этом. Он почти уверен, что совсем не хочет знать ответа ни на один свой вопрос. — Понял, когда они не исчезли через неделю. И да, он все-таки не сдерживается и фыркает от смеха, не успевая заткнуться. Неловко замолкает, когда Женя от него снова отворачивается. Молчит, мусоля на языке вопрос, который он не хочет озвучивать. Почти пережевывает его и сглатывает, почти уходит мыслями в другое. — Это что, вороны? Слова разрезают тишину как-то нелепо. Голос звучит неловко, а Женя молчит. Продолжает молчать, пока Лёша зажмуривается и покрывает себя в голове матом. Ну зачем? Зачем зачем зачем зачем зачем. — Нет, это канарейки. И Леше кажется, что он слышит смешок в голосе. Но когда он снова переводит взгляд на женино лицо, на нем ни следа улыбки. Брови уже не хмурятся, лицо расслабленное. Закрытые глаза. Лёша выдыхает и съезжает ниже, почти ложась рядом. Бросает ещё один взгляд на макушку парня и тут же отворачивается. Ему нужно помолчать. Ему нужно перестать пиздеть всякую херню. Перестать делать этот момент ещё более неловким. — Сними халат, — и на этот раз это звучит не так. Не так, будто он требует, чтобы Женя перестал вести себя по-детски. Не так, словно он все ещё за него переживает. Звучит так, словно он хочет увидеть. Женя вздыхает. Лежит, не двигаясь, пару мгновений, потом вздыхает ещё раз. Лёша сверлит взглядом потолок. Он не хочет, чтобы Женя снимал халат. Он не хочет ничего знать и видеть и хочет врезать уже себе. И он не отрывает взгляда от потолка, когда Женя садится на кровати. Стягивает с плеч белую ткань и бросает её к изножью кровати, ложась обратно. Лицом к нему. Лёша старается выглядеть незаинтересованным, смотреть только перед собой, не замечать краем глаза, что чернила у парня на обеих руках. У самого правильного парня, которого он когда-либо знал, рукава татуировок с воронами. Как по́шло. Лёша, Господи, перестань вести себя, как еблан. Ты сам заставил его это сделать. И ты прекрасно знал, что он это сделает, если на него надавить, конченный ты обмудок. Какого хера ты лежишь сейчас здесь и… блять. Раз два три четыре пять. Ты сам заставил его остаться здесь. Заставил его лечь рядом. Заставил его снять халат и показать тебе эту хуйню. Шесть семь восемь девять десять. Просто посмотри и сделай вид, что тебе насрать. Давай сделай вид, что ты вообще не ради них заставил его снять эту ссаную тряпку с себя. Тяжёлый вздох. Рисунки крыльев перекатываются вслед за мышцами. Чёрные линии прятались под рукавами футболки, срывались вниз почти до самых кистей. Целая стая воронов. Взлетающих, сидящих. Абсолютно все с чертовыми клювами, словно готовыми его разорвать. Медленный выдох. Он поднимает взгляд на Женю. Смотрит ему в глаза и понимает, что парень сверлил его взглядом все это время. Лёша отводит взгляд, но тут же снова утыкается в птиц, через секунду уже опять сталкиваясь взглядом со Стрелковым. — Может ты поспишь? Женя хмурится, а Лёша отвешивает себе мысленный удар. Он не хотел это видеть. Не хочет ничего знать. Он просто начинает переживать, что возможно Стрелков ебанутый. Едет крышей. Чокнутый. Ну серьёзно. Кто в здравом уме будет набивать себе воронов на треть тела? Только полный еблан. — Ну, знаешь, я так понял, что ты почти не спишь, тебя поэтому вырубает, ну и… Он слышит, насколько погано это звучит. Знает, что Женя это очевидно слышит тоже. Он хочет просто провалиться сквозь эту долбанную кровать, сквозь два этажа больницы и оказаться где-нибудь под землёй, чтобы никто не сверлил его таким прямым взглядом. — У меня проблемы со сном. О. Они делают вид, что ничего не происходит. Отлично. И Лёша естественно хватается за это: — Почему? Но Женя молчит, даже не хмурится уже, просто смотрит на него, передергивая плечами. — Не могу заснуть. — Бессонница? О боже, Воронецкий, нет, не бессонница, просто он вампир и не спит. Блять, завались нахер. Но Женя только утвердительно мычит, прикрывая глаза. — И… как долго ты не спишь? Замолчи замолчи замолчи замолчи. Женя передергивает плечами снова, задумывается на мгновенье. — Могу не спать пару суток. Потом вырубает, но в целом… И он продолжает говорить, тихо, едва слышно, и Лёша смотрит на него во все глаза и старается не думать. Не думать о том, что они наконец-то разговаривают не только о его болячках. Не думать о том, что он, черт побери, безумно рад, что Женя говорит сейчас об этом, а не о воронах и ничего у него не спрашивает. Старается не думать о том, что помнит, как Женя сидит возле его кровати посреди ночи и говорит сам с собой, думая, что Лёша спит. Не думать о том, что Женя мучается бессонницей и приходит к нему по ночам. Не думать о том, чтобы спросить об этом. — Знаешь, в детстве, когда я не мог заснуть мама говорила мне закрыть глаза и ждать. Он не замечает, как оказывается лежащим лицом к лицу со Стрелковым. Осознает это только когда его лица касается поток горячего воздуха: Женя резко выдыхает, усмехаясь на его слова. Улыбается устало, прикрывая глаза. — Я уже так пытался. Знаешь, это не работает, — кривая улыбка. Лёша как загипнотизированный смотрит на тонкие губы. Чувствует, как сердце по-идиотски пропускает удар и с трудом сглатывает. Ладно, уже можно признать, что все, что он говорил раньше, — полный пиздеж. Он хочет знать. Хочет знать, почему Женя сделал эти татуировки, когда и с какими мыслями. Хочет знать, почему он не хотел возвращаться в Россию. Как он жил там. Как он живёт сейчас. Почему он выглядит так плохо? Как давно у него бессонница? Почему он все это терпит и все ещё не послал всех к чёртовой матери. Он хочет узнать его. Этого нового Женю. Хочет расспросить его, будет ли он оспаривать решение отца. Что он чувствует из-за отца. Уедет ли он обратно и если да, то когда. Насколько. Зачем. Ждёт ли его там кто-то. Хочет знать все это и абсолютно не понимает зачем. Они не друзья. Они даже не могут нормально поговорить, не срываясь на обоюдную злость. Лёша был жутко разочарован, когда осознал, что Стрелков на самом деле чёртова тряпка, а не все то, что он думал о нем раньше. Лёша чувствовал себя обманутым. И он не чувствовал к нему всего того, что чувствовал раньше. Ему не должно быть интересно. Ему на самом деле должно быть абсолютно до пизды. Но это словно то же самое, что с смской. Они не друзья и Лёша не хочет, чтобы они ими были. Если Женя ещё раз спросит у него, нужно ли ему мелькать перед его глазами, и если бы он мог переиграть ту сцену на кухне ещё раз, он бы все равно сказал «нет». И вот они лежат в одной кровати буквально в полуметре друг от друга. Лёша прикрывает глаза и тяжело вздыхает. За те пять лет, что они не виделись, Женя почти не изменился. В семнадцать он уже не был задрипанным подростком. Уже тогда таскал пальто, укладывал волосы и выглядел взрослым. Сейчас он был почти таким же. Разве что на щеках кожа стала словно грубее на вид, появились мешки под глазами и очевидная усталость во взгляде. В семнадцать лет Женя был улыбчивым, молчаливым и любит подшучивать. Сейчас Лёша видел только как Женя хмурит брови, вздыхает и извиняется. Он хотел увидеть, как Женя улыбнётся также беззаботно, как и пять лет назад. Пошутит. Может быть скажет что-нибудь саркастичное. Он бы хотел это увидеть, но как будто не мог себе такое даже представить. Он ему так сильно нравился тогда. Боже, он его любил пять лет назад. Может быть ещё три года назад. Ладно, может быть ещё два года назад. Вспоминал его каждый раз, когда оставался один на один со своими мыслями. Скучал по нему. Хотел быть с ним. А сейчас они лежат в полуметре друг от друга и Лёша понимает, что совершенно не знает этого человека. Ничего о нем. Ничего о его прошлом, настоящем и будущем. Они незнакомцы.