По наклонной вниз

— Какого черта? Женщина ураганом входит в кабинет, с оглушающим хлопком закрывая за собой дверь. Роняет папку на стол, словно специально как хлыстом ударяя по столешнице, тут же переходя на тихий шепот, слишком злой в сравнении с даже обычным нравоучительным тоном: — Я не давала разрешения на эти анализы. Ты думаешь, что ты можешь делать здесь все, что тебе вздумается? Ты вместо меня будешь отчитываться за его проведение перед всей комиссией? — словно, если сделать голос тише, никто не поймёт, что Женю отчитывают за вскрывшийся тест на наркотики. — Ты ещё здесь никто и звать тебя никак. Я не позволяла, значит ты должен был забыть об этой идиотской затее! — тонкий палец ударяет по папке на каждое слово, бьёт с глухим стуком по обложке. — Надеюсь ты собой доволен и оно того стоило, Женя, потому что я заставлю тебя отработать каждый рубль, который ушёл на него. Боже… Женщина отходит от стола, прикрывая ладонью глаза. Замирает на секунду, но тут, словно вспомнив что-то, опять переводит взгляд на сына, молча сидящего за своим столом. — Ты ерепенился и говорил, что будешь сам следить за его палатой. И как успехи? Ты в курсе, что к нему вызывали медсестер вчера, потому что никто не вколол ему обезболивающих? Персонал вызывал по кнопке один из его дружков, которые ходят туда табаром, игнорируя все часы посещений! — голос снова начал заводиться до злого шёпота. — Ему вкалывали препарат, когда его наизнанку от боли выворачивало, это тоже у тебя в планах было? Если за что-то взялся, будь добр доводи до конца! — женщина стояла в метре от стола, но Женя все равно слышал фантомный стук, словно от длинного ногтя по столешницей после каждой фразы матери. По столешнице или прямиком по его мозгу. — Марго была на выходных, никто к нему не заходил, если только не поменять мочеприемник. Отлично справляешься! Решил что тебе это больше не надо, так передай это дело кому-то другому! Он нас по судам можем затаскать! И это после всего… Ты меня слушаешь вообще? — Да, я слушаю. Он слушал все, что ему говорила мать, но его собственный голос его слушаться отказывался: срывался на хрипоту до мерзкой рези в горле. Мне постоянно больно. Всё время вызывать медсестру? Слишком отчётливо в голове прозвучал голос Лёши. Обиженного на него. Кажется, он сказал, что передаст медсестрам, чтобы они чаще следили за введением препарата. Он хотел, чтобы его вводили через период, а не опционально… Он передал? Женя не мог вспомнить. Многие вещи забывались тут же, стоило ему о них подумать. Он слишком плохо себя чувствовал в те дни, слишком отвлёкся на свою затянувшуюся бессонницу, разбивающую его мысли на осколки. Он же был уверен, что все держит под контролем. Все дедлайны, сроки и обещания. Подходил ли он после этого к медсестрам? — Ты сейчас же идёшь к нему и делаешь все, чтобы он не думал жаловаться на нас. Ты меня понял? Женя! — Да, — снова хриплым голосом. — Я понял. И он едва слышит как за матерью закрывается дверь. Он не замечает, как долго сидит, замерев, перекатывая раз за разом слова матери, пытаясь вспомнить, что он делал после того, как вколол Леше снотворного в ту ночь. Он ушёл почти сразу, когда удостоверился, что Лёша заснул. Он точно помнил, что не сдержался и запустил пальцы ему в волосы и почти сразу сбежал после этого. Он в ту ночь и не думал о профессионализме, врачебной этике да и вообще ни о чем, связанным с медициной. Думал только о том, что Лёша винит себя в аварии. В проблемах Марка. Чувствует себя сидящим на чьей-то шее… Это он помнил отчётливо. И совершенно не помнил, что он делал после этого. Он не подходил к медсестрам. Он оставил его на двое суток одного в пустой палате. Игнорировал сигналы часов, которые поступали на его запястье. Злился. Боже… Стрелков опускает взгляд на папку и замечает, что неосознанно с силой сжимает её в своих ладонях. Пытается расслабиться. Пытается взять себя в руки. Почти уверенно раскрывает бумаги. Отрицательно. Отрицательно. Отрицательно. На каждый из пунктов. Женя резко захлопывает папку, сгибаясь над столом, упирается лбом в столешницу и пытается вздохнуть. Получалось с трудом. Пытается собраться с мыслями и переосмыслить все, что произошло за эти десять минут. Ты что, думаешь я ширяюсь? Какой взгляд тогда был у Лёши? Он не помнил. Он не смотрел на него. Он был уверен, что результаты будут положительными… Парнишке совсем плохо. Он обещал Марго зайти к нему. Зайти и проведать. Потому что она считала, что они общаются, что они знакомы и что Женя мог ему помочь. Помочь ему, когда он плакал… И он зашёл, вот только сделал все только хуже. Женя отрывается от столешницы и встаёт из-за стола. Совсем не так уверенно, как два дня назад, выходит их своей каморки и идёт на второй этаж, боясь столкнуться с Лешей. С разбитым парнем, которого он обвинил в ломке и оставил на двое суток без лекарств, вместо того, чтобы прийти и попытаться поговорить. И да, Лёша не хотел с ним говорить. Он не хотел видеть его рядом с собой. Кидался мерзкими фразами на Ника, своего отца, на Стрелкова. И нет, это его самого никак не оправдывало. Женя должен был закрыть на все это глаза, потому что это не его дело. Его работа — делать так, чтобы Леша шёл на поправку, а не злиться из-за того, что он так легко говорит, что переспит сразу с двумя и покажет это кому-то. Это не его дело. Почему его это так разозлило в тот раз? Почему он не сказал ничего медсестрам в ту ночь? Женя замирает у двери в палату и прикрывает глаза, собираясь с духом. Он уже сотни раз поступил неправильно по отношению к нему, разве мог он хоть как-то это исправить сейчас? Он уже тянется к двери палаты, но та внезапно открывается и Женя нос к носу сталкивается с Марго. — Ох, дорогой, — она испуганно держится за сердце, — доведешь до исхода раньше времени, — улыбка. Он бы на её месте себе не улыбался. — Боже, Женя, что-то случилось? Выглядишь ужасно, — женщина выходит в коридор и прикрывает за собой дверь. — Как он? — он все ещё не может говорить так, чтобы голос не сипел, словно диафрагму сжимают в стальные тиски, через которые он с силой продавливает воздух. — Спит. Хотела проверить его, а он под лекарствами. Решила зайти попозже… А ты? Женя кивает её словам. Да, Марго хотела его проведать. И проверяла бы его в эти выходные, если бы была в больнице. Она — не Женя. И Марго кладёт ему руку на плечо, сжимая его, словно подбадривая. Улыбается ему, не требуя ответа. Она определённо уже знала, что Женя к нему так и не зашёл. Понимала все и все равно ему улыбалась. Женщина отходит, оставляя его одного напротив закрытой двери, и уже почти скрывается из поля зрения, когда Женя её окликает. — Марго, — он пытается подобрать слова, считает нужным что-то ей сказать, только и слов-то нет никаких. — В тот раз, когда… — откашливается, не в состоянии произнести «когда он плакал», «когда вы просили меня его проведать», «когда я опять сделал только хуже». Но Марго его понимает. — Кому он звонил, вы не знаете? — Ох, конечно знаю, дорогой. Мальчишка звонил матери. Все просил к нему прийти. Соскучился видать, а так по вам лбам и не скажешь, что все ещё по родителям тоскуете. Ну так вот он маме своей и звонил. Женя кивает. Марго, своим мыслям и факту того, что он худший из людей. Да, понятно. Ага. Кивает и отворачивается от медсестры, не в силах выдержать её взгляд. Открывает дверь палаты, словно на эшафот шагает. Даже мысль о том, что Лёша спит, не успокаивает разбушевавшееся сердце. Стук на каждую секунду. Удар в грудную клетку, будто молотком. В голову, почти выбивая все мысли. Матери. Все просил к нему прийти. Почему он не позволил тогда Калашникову дать Леше телефон? Он не хотел, чтобы Леша звонил кому-то. Все, что он помнил о том времени, — это слова младшего Воронецкого крутящиеся на повторе: «под двоих лягу», его ужимки с ухмыляющимся Калашниковым, вновь вернувшиеся мысли о том, как, черт побери, это двое могли сблизиться настолько. Что между ними. Почему они ругались тогда… Жадность. Обида. Чувство несправедливости. Он на нем отыгрывался за секундную обиду? Пытался его проучить? Перевоспитать? Тогда Леша сидел на кровати, облокотившись на Степу, давя из себя ухмылку. Сейчас Лёша лежал на боку, закутавшись в одеяло по самый подбородок, словно маленький ребёнок. Ему наконец-то сняли фиксаторы с колена, он стал более подвижным, и теперь запросто распластался на кровати, уткнувшись носом в подушку. Женя подходит сначала к окну, приоткрывает жалюзи, пропуская тусклый свет фонарей с улицы. Тёплый оранжевый свет высвечивает зелёное постельное белье ярче, тёмную кожу дивана окрашивает в коричневый. Светлую лешину кожу делает ещё бледнее. Парень садится рядом и с силой сжимает челюсти. Во сне Лёша казался младше, спокойнее и милее. С его лица наконец-то пропадало хмурое выражение, не было никаких резких ухмылок и лицо выглядело мягко. Женя проводит кончиками пальцев по линии бровей. Невесомо. Уводит руку к виску, подцепляет ногтем короткие волосы, утыкается в светлый шрам над линией волос. Старый. Он не знает, откуда он у него появился. У Лёши, которого он знал, не было этого шрама. Проводит по нему большим пальцем, ладонью зарываясь в волосы на затылке. — Я… — ком встаёт в горле. Тиски на его диафрагме наконец-то с силой схлопнулись, не давая ему произнести больше ни слова. Что ты хочешь ему сказать? Было бы честнее сказать это ему, когда он хотя бы сможет тебя услышать. Да ты ему ничего не можешь сказать даже когда он спит, о чем ты? Просто уйди и не отсвечивай. Любая медсестра будет лучше, чем ты. Во всех смыслах. Ты делаешь только хуже, чем ты сейчас по-твоему занят? Удар в голову. Удар в грудь. Сердцебиение слишком громкое, но все ещё не такое громкое как его собственные мысли. Пальцы деревенеют и он старается убрать их без резких движений. Не задеть слишком сильно, не разбудить. — Верни, — Лёша. Женя замирает всем телом, смотрит на парня, который абсолютно не поменял своей позы. Всё ещё выглядел спящим. — Руку верни, меня это усыпляет, — Лёша слегка сдвигается на подушке и приоткрывает глаза. Он не спал. — Я… — Женя опять пытается что-то из себя выдавить, но на этот раз замирает, не способный подобрать слова. Замолкает, снова вытягивая ладонь вперёд, уже увереннее проводя пальцами по светлым волосам. Замирает на затылке, слегка массируя голову, поглаживает кончиками пальцев по виску, лбу и шее. Чувствует кожей, как мышцы перекатываются под его пальцами — Лёша тянется в след его движениям. Прямо как два дня назад. Вечером Лёша становился другим человеком. Не тем, что кричит и ругается в свете дня. Не рычит и не оглушает. Он тихий, открытый и ласковый. Почему он тогда не обратил внимание на то, что Лёша точно также не был против его касаний? — Тесты отрицательные, — Женя говорит это почти бесшумно. Лёша хмыкает, разворачиваясь сильнее в его сторону. — Я знаю, — ухмылка. Жёлтый свет фонарей сглаживает острые углы. Смягчает все. Сейчас эта улыбка не казалась злой и едкой. — Почему ты вообще решил, что я на наркоте? — он говорит это также тихо, как и сам Стрелков, уже без смешков в голосе, смотрит прямо на него. И Жене абсолютно нечего ему сказать. Потому что твоё настроение меняется так стремительно, что я за ним не успеваю? Потому что мне проще поверить, что ты повязан с наркотиками, чем искать другие причины, почему ты так от меня закрываешься? Потому что так проще объяснить, что ты так на мне срываешься? Потому что меня затопила злость? Потому что, потому что, потому что. Ни одной мысли, которую можно назвать весомой. — Ха, — очередная усмешка, — выглядишь погано. Лёша смотрит на него слишком пристально, вглядывается в его лицо. Женя видит, как взгляд бегает по его лицу, словно ищет там что-то. — Я не сказал медсестрам, чтобы они проверяли… — но он не успевает договорить, потому что Лёша его перебивает: — Я потерял кнопку. — Что? Стрелков выпрямляется, ведёт рукой по шее, по плечу, проводит по руке, замирая на локте, укрытым одеялом. Вглядывается в его глаза также пристально, словно пытается там найти ответ, зачем Лёша это делает. Он его перебил осознанно. Не хочет говорить об этом. Не хочет чтобы Женя говорил о своих ошибках или о том, что Леше было так плохо? — Я потерял кнопку вызова… — словно не замечает замешательства Стрелкова. — Не помню, когда в последний раз её видел и не могу теперь найти… Зачем он говорит об этом? Он сказал не обращать внимания, если Лёша снова нажмет на кнопку, сделать вид, что между ними ничего нет. Не появляться у него перед глазами. Он отчетливо дал понять, что эта кнопка ему не нужна… Стрелков ждёт, когда Лёша скажет что-то ещё, продолжит говорить, потому что он сам не понимал, как должен реагировать на это. — Стоит спросить у уборщиков, может кто поднимал с пола или, я не знаю… — Лёша отводит взгляд, снова утыкаясь носом в подушку. Лепечет что-то про рассеянность и забывчивость. Говорит какую-то чушь. — Лёш? — голос глухой и хриплый. Он все ещё сидит на краю кровати, держит свою руку на лешином локте, сверлит его взглядом. Надломленные, нахмуренные брови, закушенную изнутри щеку. Он видит это все очень чётко. И то, как Лёша глубоко и медленно втягивает в себя воздух, прежде чем перевести на него взгляд, он тоже видит, словно кто-то увеличил резкость на максимум. Словно комната не тонет в темноте, едва рассеиваемой тусклый светом фонаря от окна. Лёша смотрит на него. Пристально. Сверлит прямым взглядом глаза в глаза. И Женя в очередной раз бьётся об стену этого взгляда. Лёша не даст ему никакой возможности оправдаться. Ему это не нужно. Он не требует от него никаких объяснений, почему он уехал пять лет назад. Не просит объяснить ему, почему он ничего ему не сказал тогда. Не спрашивает его, почему он приходит к нему в палату. Не интересуется им. Ничем, что с ним связано. И сейчас Леше совершенно не интересно слушать то, что Женя хотел ему сказать. На что ты рассчитывал? Удар в голову. Удар в грудь. В сердце. Сердцебиение снова начало заглушать все звуки вокруг. Или их молчание слишком сильно затянулось? Женя не слышал ничего, кроме бешеных ударов своего собственного сердца, не видел ничего, кроме прямолинейного взгляда напротив. — Прости… — он отводит взгляд, с силой выдавливая это слово. Он не мог произнести его уже слишком долго: все то время, что он дома. И сейчас он словно силой заставляет себя это произнести. Никчёмное, ничего не оправдывающее, жалкое «прости». Словно единственное, что он может сказать сейчас — это ничего не значащие извинения. Серьёзно, «прости»? Он не может заставить себя посмотреть на него. С трудом отрывает ладонь от Лёши, убирает свои руки как можно дальше от него. Ему давно пора самому убраться от него как можно дальше. Мать права: ему надо передать это кому-то другому. Он себя переоценил. Думал, что справится, когда она посылала его в эту палату; думал, что будет лучше здесь, чем где-то ещё. Но лучше не было. Ни ему, ни Лёше от этого лучше не становилось. Прости? Что именно он должен простить, ты бы хоть уточнил… — Ты сможешь принести другую? Это заставляет его замереть и зависнуть на добрые полминуты. Все-таки обернуться на Лёшу, проверяя мог ли ему послышаться этот шепот. Мягкое лицо, бледная кожа… Только взгляд все такой же жёсткий и прямой. Женя с трудом сглатывает ком в горле. Зачем? Что ты проверяешь на этот раз? Черт. — Ха, — Лёша выдавливает смешок на его молчание и отводит взгляд, снова утыкается носом в подушку. И сейчас свет из окна слишком ярко высвечивает острую ухмылку. — Ладно… Лёша тянет ладонь вверх и закрывает лицо. Прячет взгляд, этот оскал от Жени за ладонью. Поднимает её выше и утыкается в сгиб локтя. Сжимается на кровати, подтягивая здоровую ногу выше. Пару дней назад Леша сидел на кровати, облокотившись на Степу, давя из себя ухмылку. Пятнадцать минут назад Лёша лежал на боку, закутавшись в одеяло по самый подбородок, словно маленький ребёнок, притворяясь спящим. Сейчас он не спал — сжимался в комок под одеялом, прятал свое лицо от Жени, всем своим видом отгораживаясь от него. — Я занесу её завтра, — Стрелков ничего не понимал. Он не понимал этого парня, которого, казалось, знал лучше, чем себя, ещё несколько лет назад. Он не знал, что все это значит: почему он сейчас делает это? Зачем говорит это? Зачем выглядит так? И на его шепот Лёша молчит. Не меняет своей позы, не подаёт никаких признаков, что вообще услышал его… — Лёш? Просто уйди. Давай, сбеги, как обычно, не усложняй. Что ты хочешь от него услышать сейчас? Ты слепой? Он не хочет с тобой разговаривать. — Лёш, я тебя не понимаю, — сиплым, едва слышным шёпотом, словно он не уверен, что он хочет произнести то, что говорит. — Зачем она тебе? Я не… Я запутался… С чего ты взял, что ему нужна кнопка, чтобы была связь с тобой? Он же не мог вызвать медсестру, когда ему было плохо… Он вообще знает, что позади него есть тачпад вызова персонала? Ты ему говорил? Ты ему хоть какой-то вариант кроме себя оставил? Он наверняка просто не хочет, чтобы вчерашнее повторилось. Его что? Рвало от боли. Из-за тебя. — У тебя на стене есть сигнальные кнопки: для вызова врача и медперсонала. Ты всегда можешь нажать на них и… — Я знаю, — голос Лёши заставляет его замолчать. Потому что он не такой как обычно. Удар в голову. Удар в грудь. В самое сердце. Ком в горле режет до боли. Так сильно, что он не может сглотнуть, резко втягивая воздух. В палате слишком тихо, и Женя чувствует на себе всю тяжесть гравитации. Словно весь воздух в палате пытается придавить его, раздавить его. Лёша просто его перебил, снова не дав ничего сказать. Он ничего у него не спрашивает, не даёт объясниться, но при этом говорит то, что говорит. И Стрелков чувствует себя до невозможности глупо: словно он не знает правил игры. Не понимает, что он должен сейчас сделать. Зачем Лёша говорит про кнопку? Зачем он говорит это, пряча свои глаза, таким низким и хриплым голосом, словно... Нет. Это же Лёша. Взрослый Лёша, который бросается грубыми словами, пьёт крепкий алкоголь и всем видом показывает, что ему нет дела ни до чего вокруг. — Я… — Женя кладёт свою руку на лешино плечо, спрятанное под одеялом. Хочет развернуть парня к себе, чтобы встретиться с ним глазами, увидеть его глаза сейчас. Прямой, тяжёлый взгляд, который не даёт ему и слова сказать. Но Лёша дёргается и уходит от его прикосновения. Уже нет никакого «верни». Это определённо непрозвучавшее «не трогай». Что он сделал не так на этот раз? — Я принесу её завтра. Лёша молчит, но Женя все равно чувствует себя паршиво. Ровно также, как если бы Воронецкий вылил на него ушат ругательств. Это злило. Раздражало. То, что он чувствует себя бесполезным и портящим все каждый раз, как оказывается в этой палате. — Прости… И он делает единственное, что может. Единственное, что делал всегда. Просто уходит. Закрывает дверь палаты, почти не осознавая то, как оказался у выхода. Не замечает, как оказывается в своём кабинете. Не чувствует реальность, когда хватается за спинку дивана и пережидает набат, бивший в голову и заглушающий все вокруг. Он ждёт, когда реальность перестанет крутиться вокруг своей оси. Выпивает стакан воды, запивая таблетки, садится обратно за свой стол и пытается вспомнить, что он делал час назад.

***

Калашников поворачивает ключ в замочной скважине на два оборота и распахивает дверь в чужую квартиру. Он ещё три часа назад звонил Ену и рычал ему в трубку, чтобы тот просыпался и ждал его через полчаса. Вот только с кафедры позвонили слишком внезапно, пришлось срываться. — Степа-а-ан, — из смежной с коридором кухни орёт Ен. Степа идёт прямиком туда, сбрасывает куртку на кухонный уголок и падает рядом с другом. — Счастливые часов не наблюдают? — Ен усмехается, не отводя взгляда от ноутбука — монтирует очередной видос. Степа в миллионный раз за свою жизнь оценивающе пробегается по парню взглядом, пытаясь считать его состояние. Одет во все домашнее: максимально мятое и затертое. Видок такой, будто он только голову от подушки оторвал. Хотя, наверное, так оно и было. Только и успел наверняка натянуть на лоб свою тупую камеру и ноут врубить. Степа делает вывод, что все нормально. — Ты уже ел? — игнорируя прошлую реплику. — Ну ма-а-ам, — Ен хмурится и дует губы, не отрываясь от ноутбука. Степа ждёт ответа ещё минуту и когда его, ожидаемо, не следует, встаёт и идёт к холодильнику. Это было уже слишком привычно для них обоих: то, что Степа как мама-насетка пытается накормить, умыть и одеть, а Ен просто принимает это и иногда пытается сказать, что он вообще-то взрослый. Правда особо взрослым в глазах Степы и Леши он не был и после прошлого лета ему вообще никто не верил. После того, как парень оказался в больнице с перерезанными запястьями никто его особо одного не оставляет. Чудом что уговорил всех жить самостоятельно. Но у парней всегда есть ключ, чтобы не выбивать дверь как в прошлый раз. А ещё встречи с психотерапевтом раз в неделю и курс колёс. — Как там супермэн? Ен не ездит в больницу. Он не может и пяти минут там провести, тут же ловя панические атаки, и дико из-за этого бесится. Все уже были у Лёши, а он как последний кретин сидит дома и ждёт весточек. Хоть Степа и подбивает его поехать вместе с ним, Ен прекрасно знает чем все это закончится: в итоге еле живой Лёша будет трястись над ним, как весь прошлый год. Нет уж, спасибо. — Все ещё живой, — Степа отвечает что-то максимально пространное. Говорит, что все обошлось, что все окей, что только колено… Нарезает почти все, что видит в холодильнике, готовя еду. Это отвлекало. Заземляло. Заставляло думать о том, что перед тобой. Бекон на небольшом огне. Сверху яйца. Помидоры, оливки, специи. Сыра побольше. — А отец твой что говорит? Они оба уткнулись каждый в свое занятие, словно старые супруги, которые пятьдесят лет вместе прожили и притерлись по всем углам. Может и не пятьдесят лет, конечно, но полгода Степа сюда как на работу два раза в день ездил, когда Воронецкий вообще жил вместе с приятелем. И без выходных. Все на этой кухне уже сто раз знакомое, он и готовит в последнее время здесь чаще, чем дома. — Да ничего не говорит. Свалил все на Олега. Закрутят крышки этому Туманову через месяц, если не раньше. Ему адвоката назначили регионального. Хер его кто из сизо выпустит. Потом верняк апелляция. Вот только если не совсем тупой, то просто поедет себе спокойно в кутузку и будет мечтать об удо. — А Леха типа будет показания давать под присягой? Это ремейк «Ваша честь»? — усмехается. Степа молча режет зелень. Ему эта тупая ситуация смешной не казалась. Он все ещё ждал какой-нибудь подлянки от ублюдка Игоря. — Да не будет он ничего давать. В больнице вроде как согласны его попридержать пока суд не пройдёт. Всем же от этого лучше будет. — Ну хэ-зэ. Лёша что, вот так взял и согласился себе каникулы на кроватке устроить? Степа уменьшает огонь, затягивая с ответом. С Еном всегда было сложнее: нужно было, блять, каждое свое слово взвешивать прежде чем ляпнуть, и Калашников был уверен, он уже уже сказанул лишнего. — Да Леха и не знает об этом, — разворачивается от плиты и ожидаемо сталкивается с нахмуренным взглядом. — И когда ты собираешься ему сказать? Иногда Калашников был уверен, что эти двое однояйцевые близнецы. Они либо слишком много контачат вместе, что аж одинаково думают и говорят, либо ему в жизни настолько не везет, что в друзья ему только такие и набиваются. Такие, мать их, правильные. — Когда ему лучше станет, — говорит это быстрее, чем успевает подумать и тут же заставляет себя заткнуться, потому что брови Ена взлетают к потолку. — Ты же сказал, что с ним все нормально? Ну да, спиздел. Если все вокруг него такие честные, не значит, что он сам такой. И, по-хорошему, ему бы ничего Ену не рассказывать. Слишком близко он воспринимает всю эту историю. Да и как по-другому, когда человек, который, защищая тебя, троих на лопатки кладет, вдруг оказывается тоже с костями, которые ломаются на раз-два. Вот только этому взгляду Ена он долго сопротивляться не может. Этот фрик вертит им, как ему захочется, и знает ведь, что ничего ему не будет. Степа ещё пару секунд пытается выдержать взгляд Ена и сдаётся. — У него сломано два ребра, расхреначена башка с тяжёлым сотрясением, тупые ушибы по всему телу и вместо коленки алмазная крошка, — он проговаривает это медленно, наконец-то видя те эмоции, которые ждал от Ена все это время: паника в глазах, скривленное лицо, словно физические травмы у него, а не у Лехи. Растерянный видок. То-то же. Не один же он тут едет крышей, правда же? Ен, конечно, притворялся, что все пучком почти натурально, но иногда можно и раскрыть глаза парня немного шире. — Он питается обезболом. Я был у него вчера, его начало колошматить, как будто надо не врача, а сразу экзорциста вызывать. Вечно ватный, полусонный… — Ладно, — перебивает. Степа вскидывает взгляд, который зачем-то уткнул в пол, и смотрит на Ена. Ладно, ему вовсе не нужно было ему все рассказывать. Ну или не так подробно. Енчик снова уткнулся в экран ноута, но Степа понимает, что ничего он перед собой не видит и просто нервничает, пытаясь сделать вид, что его не выбивает из равновесия все это. Калашников вздыхает тяжело, обругивая себя в мыслях. Ведёт ладонью по лицу, расслабляет мышцы, пытаясь сделать безучастное лицо, и выключает газ. Накладывает еду в тарелку, ставя перед Еном, а сам падает рядом. — Да расслабься ты. Все с ним нормально. Его там обхаживают, как будто он сам президент. Номер почти что люкс. Три наседки и личный ебырь, ну… — Степа никому никогда не признается, но ему до тошноты неприятно было видеть Ена таким подавленным. Этот парень всегда был дерганным, словно в него не просто батарейку энерджайзера засунули, но ещё и током обдали. Даже когда Ен переживал самые страшные — для него, конечно, — разрывы и был разбит, он был все равно, словно бельмо на глазу, чересчур активным. Только в своей депрессухе, после неудавшейся попытки свести счёты с жизнью, Ен был таким спокойным. И сейчас, когда он молча водил вилкой по тарелке, у Степы скручивало внутренности. Леха его четвертует, если Ен решил снова окунуться в свои мрачные мысли. Во всем поганом будут винить его. — Просто… Блять, — Ен наконец-то оборачивается на Степу, как ребёнок заламывая брови на переносице, делая свои и до того большие глаза почти огромными. — Ты же правду говоришь, что с ним все в порядке? — Если бы с ним было не все в порядке, ты думаешь, я бы тут сидел? Ен прожигает его взглядом, сверлит почти насквозь, словно пытается найти опровержение его словам. Калашников все держал в себе, Ен это прекрасно знал. Он ни за что никому не признается, если ему будет погано… Вот только Степа совсем не умеет притворяться, и Ен ему верит. Да, он наверняка бы уже кого-нибудь засудил, благо отец — прокурор, а не стоял бы у него на кухне и не готовил завтрак, если бы с Лешей что-то было не так… — Ладно. Я просто переживаю, — Ен отворачивается, пытаясь смягчить свои прошлые слова, и наконец-то подносит вилку ко рту. — М-м-м-м… Боже. Приходи каждый день, а? Парень накидывается на яичницу, сметая всю почти разом, а Степа ухмыляется. Тянется к тарелке, отбирает вилку и закидывает кусок себе в рот. — Ощущение, что не готовил уже лет сто, — Степа откидывается на сиденье и прикрывает глаза. Ощущение, что он не только не готовил лет сто. Его словно откинули на пару тысячелетий вперёд и превратили в робота. Он только и делает, что где-то носится, что-то решает и за кого-то думает. Время, когда он еще месяц назад бездельничал на кухне, попивая пиво и иногда делая диплом просто от скуки, казалось словно из другой жизни. — Почему? — Ен, почти не жуя, закидывает очередную порцию яичницы в рот, пытаясь всеми силами сделать так, чтобы его голос не казался заинтересованным. Они оба взвешивали свои слова, прежде чем произнести их вслух. Вот только если Степа переживал, что Ен будет думать о плохом, по-детски накручивая себя, то Енчик ходил как по тонкому льду из-за того, что Калашников ненавидел говорить о себе. Правило номер один в общении со Степой — делай вид, что тебе все равно. Именно поэтому он не спрашивает у Степы «как ты?», видя явно задолбанного лучшего друга. Не спрашивает «Что случилось?» на его перевязанную бинтом ладонь. Именно поэтому делает все, чтобы Степа не узнал, что он видит его хмурое лицо, когда тот напивается. Делает вид, что он ничего не замечает, потому что иначе будет только хуже — Калашников закроется в себе и тогда он точно ничего не узнает. Енчик бросает взгляд на друга, подмечая, что тот снова неосознанно хмурится даже с закрытыми глазами. И только то, что Степа его не видит, помогает Ену в его плане. Степа не видит его заинтересованности и пристального взгляда, дёргает плечами и бубнит «Да некому». — Разве ты сейчас не с брательником Лёши живёшь? — Ен успевает вовремя отвернуться и с ещё большим рвением приняться за еду, прежде чем Степа распахивает глаза и смотрит на него. «Оценивает» — усмехается про себя парень. Но он не дурак, не зря пять лет изучал повадки этого парня, чтобы так просто спалиться. Щёлкает мышкой и открывает папку на ноуте, словно и не ожидая ответа. — Вот я ещё Нику не готовил… Ен с удивлением слышит имя и поворачивает голову. За все время, что он знаком со Степой и Лешей, он ни разу не слышал, чтобы Калашников назвал лешиного брата по имени. Шлюшка, придурок, пидор, самоуверенный кретин — да. Ник? Ни разу. Ен отмирает и возвращается взглядом к ноутбуку. Это было… интересно. Щёлкает пару видео, загружая их в программу, следит, как шкала загрузки медленно окрашивается и только когда видео падают в облако, спустя пару минут, спрашивает: — Почему нет? Никто ему никогда этого не говорил, но Ен понял сам. Он не дурак, хоть парни и в открытую ему об этом заявляют. Кое-что он может сообразить. Например то, что когда он приходит к парням домой, у них всегда есть еда. И не какая-нибудь, а домашняя и, более того, офигенно вкусная. Он знает, что Лёша и яиц сварить не может, чтобы они не сгорели, не взорвались или наоборот не вытекли тебе на ладони. Он видел своими глазами, как Степа готовит еду на целую роту, стоя на его кухне, с таким видом, словно медитирует. Прекрасно видел, как Степа зажимает официанта в кафе и выспрашивает у него рецепт какого-нибудь хитровыебанного соуса, когда Воронецкий тащит его самого на выход, чтобы Степа сделал это максимально незаметно. Он прекрасно понимал, что Калашникову нравится готовить. Но они не произносят этого вслух. Как и многие другие вещи. Ен открывает одно видео и выставляет рамки на временной ленте, обрезая файл. Замедляет один фрагмент и ускоряет другой. Ждёт, когда Степа хоть что-то скажет. А Калашников перебирает в своей голове ответы. Потому что он не подписывался кормить сраных гомиков? Ну так Леха тоже тот ещё пидорас, но его Калашников кормит. Потому что никто ему на еду не скидывает? Ник что-то говорил про то, что он даст ему денег, если ему нужно… Потому что Ник его тупо бесит? Но вчера они спокойно сидели на кухне и разговаривали о какой-то древней чуши, и Ник его даже не раздражал. Потому что его бесит, когда люди удивляются, что он умеет что-то сделать из того, что есть в холодильнике? Эти тупые рожи, что строил Лёша, стоило им только съехаться, все ещё его накаляют, стоит только вспомнить… Но Ник никак не отреагировал на погром, что он устроил вчера, и ничего не спросил… Да и даже под тупым взглядом Лёши тогда, когда любое его действие в квартире сопровождалось удивленными смешками, он все равно готовил… — Потому что. Степа скрещивает руки на груди и с силой сжимает ладони. Если Ен спросит его ещё хоть о чем-то, он снова начнёт бить посуду. Но парень просто пожимает плечами, не отрываясь от ноута и не глядя тянет последний кусок еды в рот. — Ну, тогда я жду тебя у себя каждый день без перерывов и выходных, братишка, — усмехается и, в очередной раз бросая взгляд через плечо, подмигивает парню. И Степа расслабляется.