Все началось с леденцов

В кабинет Лея они входят без стука. Подобной привилегией пользуются редкие гости, и только один из них радует своим присутствием, остальные – вынужденная необходимость положения. - Господин Пак. - Исин. Чанёль уверенно входит в кабинет. Со дня, когда его бросили в ноги хозяину борделя, прошло слишком много времени, порой кажется, целая жизнь, а то и две, но сломанное ребро исправно отзывается, стоит только подойти к знакомому столу с идеально отполированной столешницей. В остальном ничего не изменилось - ни Исин, улыбающийся одной из привычно официальных улыбок, ни даже ковер под ботинками. За исключением одного – теперь Ёль может завернуть Исина в кусок этой персидской шерсти и вынести волоком за дверь. Да хоть отплатить ему тем же и устроить небольшое представление с теми же участниками избиения – Сюмин и Чондэ послушно ждут за дверью. Спустить их на бывшего хозяина – признаться, не раз приходила в голову такая мысль; но Чанёлю куда больше удовольствия доставляет слышать от Исина «господин Пак», видеть в его глазах безысходность и осознание полного проигрыша. Чанёль впервые не хочет забывать ничего из прошлого, даже того, кто теперь прикрывает спину, – уж точно не его. А еще у Чанёля здесь есть дело. Он выходит, так ничего не пояснив, но Исину не нужны слова, как не нужно и то чувство, которое приносит с собой Чанёль – изменить свою жизнь нельзя, не сломав чужие. Исин ломал слишком часто, и ему это нравилось. Зачем кривить душой – он наслаждался переменами в человеке: от свободолюбия, непокорности к полному подчинению, беспрекословному, граничащему с обладанием вещью, красивой, дорогой, но слишком опасной, если она приглянулась другому, более сильному сопернику. Его бывшая комната больше похожа на склеп. Если бы Ёль знал, как часто она будет ему сниться в кошмарах, он бы в те дни не всматривался так подолгу в детали. Он и сейчас на ощупь может найти каждый предмет, вспомнить каждый угол, знает каждую вмятину, каждый шов, отпечатавшийся сеткой шрамов по телу. Красный абажур отбрасывает тени, все так же зашторены окна, на широкой кровати лежит человек. Чанёль садится на край постели, всматриваясь в черты, касается отросшей челки – фиолетовой, если можно верить освещению, пропускает между пальцев, поглаживает кожу головы, прикасается к уголкам губ, проводит по ним, неспешно скользит к щеке, вдоль рубца. Сросшийся шрам больше похож на улыбку психа из комиксов, только на одну сторону. - Просыпайся, - голос Чанёля мягкий, как и касания руки. - Ёль? – Бекхён трет глаза, словно ребенок, потом привычно отбрасывает челку на сторону, отросшими прядями прикрывая щеку. Он ежится, понимая, что его рассматривали, пока он спал. Их обоих не смущает нагота. Они оба слишком через многое прошли в этих стенах, чтобы сейчас испытывать стеснение друг перед другом. - Собирайся, - Чанёль поднимается, позволяя Бекхёну проснуться, одеться, прийти в себя и, наконец, осуществляет свою мечту – разводит в стороны плотные занавеси на окнах. Вид, который предстает перед ним, разительно отличается от того, что он видит теперь по утрам из постели поверх макушки Кёнсу. - Куда? Что происходит? – Бекхён, которого он помнил, сейчас бы первым делом сел наносить макияж, выводя тонкие стрелки под глазами, но сейчас на Чанёля смотрит другой парень, с изуродованным лицом, бледный, но все еще жадный до жизни - иначе бы давно перерезал себе вены, и делу конец. - Ты уволен, - говорит Чанёль, поднимая створку окна вверх до защелки, впуская в комнату немного свежего воздуха, шума улицы и окончательно меняя это место не только своим возвращением, но и решением. - Прости, что? – на лице Бекхёна, наконец, проступают эмоции – яркая челка взлетает под порывом ветерка, и Чанёлю начинает нравиться этот взгляд – обозленный, живой. - Вещи, говорю, собирай и на выход, - присев на подоконник, Ёль следит за каждым мускулом на лице сдерживающего себя Бекки, за тут же вернувшейся осанкой – ровной, гордой, за вздернутым подбородком и упрямо сжатыми губами. - Вот так, Бекки. Еще немного, и я узнаю тебя прежнего, - Чанёль спрыгивает, в два шага равняется с Бекхёном, захватывает отросшие волосы в кулак вместе с фиолетовыми прядями, открывая лицо. - Вот так, слышишь? Бекки трясет. Он злится, ему даже страшно, когда он видит перед собой не забитого мальчишку, а человека, одним махом собирающего его из осколков, заставляя признать правду – он хочет обратно, он хочет быть тем, кого обожали, боялись, уважали и просто забыли; хочет вспомнить, как это – любить, когда держат в руках так крепко, как сейчас. - Зачем я тебе такой? Чанёль осторожно касается ладонью щеки, а в следующее мгновение прижимает его к груди, крепко обнимая за плечи, так, что самому трудно дышать. - Ты не дал мне подохнуть, Бек, и я не позволю этому случится с тобой. - Порыв ветра сносит на пол красный абажур, заставляя тени замереть, лизнуть потолок черными языками и повиснуть внутри звенящей пустотой. - Ты не обязан. - Я так решил. - Ты изменился, - говорит Бён куда-то в ключицу, ощущая чужое тепло, и впервые за много лет по-настоящему чувствует его где-то внутри, вдоль позвоночника, где распускаются витки с именем единственного человека, который никогда не будет принадлежать ему. - Я просто выжил, Бекки, - Ёль отпускает его, изменившегося в одном объятии, не похожего на тень прошлого, обретающего новые черты. Когда они садятся в машину, встречаясь взглядами в зеркале заднего вида, Бекхён повторяет вопрос: - Зачем я тебе? - Мне нужен тот, кто прикроет спину. - У тебя есть Кёнсу, - Бекки нечего терять, кроме жизни, поэтому разговор идет легко. - Это другое, - так же просто отвечает Чанёль, когда снова смотрит на Бёна, прямо в лицо, не лукавя. - Тебе я доверю все. А о спине Су я сам побеспокоюсь. - Он заставляет Сюмина и Чондэ топтаться на тротуаре, пока идет разговор, но тем не привыкать, они сами напросились и теперь готовы убивать за господина. - Квартира, банковский счет, - продолжает Чанёль. - Никакой золотой клетки, но моими делами будешь заниматься только ты. Прибыль делить будем поровну, но это уже детали. Бекхёну хочется получить другой ответ, но когда он снова смотрит на Чанёля, вопрос остается где-то в глотке. Вместо слов он вытягивает улыбку, больше похожую на оскал; убирает волосы под резинку, сбрасывая на глаза густую фиолетовую челку. «По-настоящему нужен», - вот что видит он в глазах Чанёля, то, чего не видел уже много жизней подряд. Друг, любовник, партнер – это устраивает Бекхёна, настолько, что он рискнет этим дышать, заглядывая в будущее не больше, чем шагов на пять: новая квартира, пластический хирург и жизнь, в которой есть место рыжему, лопоухому парню, за которого Бекхён отдал все, не задумываясь, почему… *** Кёнсу снятся кошмары. Почти каждую ночь он видит, как умирает. Умирает, когда не успевает спасти того, кто теперь обжигает собой, заставляя менять этот мир, подстраивая его под новый порядок, взгляды. Теперь им обоим плевать, сколько народу должно лечь костьми, чтобы можно было пройти дальше, вперед, словно они гонятся за какой-то призрачной мечтой, целью или же у них сроки, горящие даты в календаре. Изо дня в день они засыпают, и каждый видит свой кошмар, в котором один захлебывается кровью, задыхаясь в мешке, а другому не хватает двух-трех минут, чтобы вдохнуть, отдать свою жизнь, отмотать семь лет назад, сказать «люблю» и шагнуть за черту, пересекая все сплошные, срываясь с тормозов. Чанёль никогда не просыпается первым. Лишь когда переломанные кости ноют к перемене погоды, он сползает с кровати, закусывая губу, принимает таблетки, мокнет под душем и только потом возвращается в постель к Кёнсу. Но в эту ночь он просыпается от дежа вю – рот полон крови, прокушена губа, язык. Он больше не кричит в кошмарах, разучился или просто привык. Ему бы сейчас выпить или забыться в руках, которые знают его всего, знают хорошо до ужаса. Но он идет в ванную, открывает краны, пригоршнями черпает ледяную воду, сплевывает, растирает лицо, шею, упираясь в раковину, пока кровь стекает по подбородку. Чанёль поднимает голову, ловя в зеркале отражение. Там проносится все – от первого вдоха, когда Кёнсу сломал ему ребра, пытаясь спасти, до просьб не оставлять его одного, не бросать: «Не сметь подыхать, Ёль» - как он в лицо орал тогда. Чанёль снова смывает с себя кровь, прижимает полотенце; стоит, заново пытаясь согреться, смахнуть наваждение, в котором он сгорает в опиумной ломке, отогнать мысль, что там ему было так хорошо, что он готов был остаться в призрачном мире иллюзий, сдаться, отпустить. Бросив полотенце в корзину, он выходит за дверь, где привычный ночной город переливается разноцветными квадратами чужих окон с сотнями судеб и жизней, которые теперь для него ничего не значат. Возможно, так было всегда, стоило только оказаться в мире, где значимость имеет только один человек, которому тоже не спится. - Я разбудил? – Ёль подходит со спины, мягко ступая босыми ногами. Кёнсу не оборачивается, затягивается сигаретой, выпуская на стекло струйку дыма, обволакивающего обоих сизым клубом. Чанёль перехватывает губами фильтр, привычно затягивается с руки Су, обхватывает его другой рукой за талию, прижимается голым телом. На сигарете остаются алые следы. Их не видно, но их вкус Кёнсу не спутает ни с чем. Он тушит сигарету о раму, откидывается назад, затылком на плечо. - Кошмары. - Когда ты перестанешь думать о том дне? - А ты? Они оба молчат, долго, пока не начинают замерзать. Словно незакрытый гештальт, прошлое, пробирающееся в темноте чудовище, отвратительно точно подбирает моменты, от которых сердце останавливается, позволяя падать в мерзкую пасть, накалываясь на клыки, кровоточить губами, забивать глотку сбивчивыми воплями боли, разрывать пальцами простынь. Кёнсу резко открывает глаза. Они оба измотаны – сон стал западней. - Сегодня мы не будем спать, - решительно говорит Чанёль ему в шею, скользя губами по плечу, ладонями касаясь его всего, собирая пальцами дрожь. Они словно повторяют сами себя, снова и снова оказываясь друг в друге, растворяясь полностью, отдаваясь не жалея, без оглядки, даже если бы на утро Чанёля стащили за ноги с кровати и ударили в лицо. «Стоит. Все это стоит его», - бьется в головах обоих – без будущего, с прошлым и настоящим, в котором мир выгнулся перед ними дугой.