Все началось с леденцов

В жизни До Кёнсу было всего два переломных момента. Первый – когда он угостил леденцами пухлощекого мальчишку со смешно торчащими ушами. Второй – когда Кёнсу отвесил этому же мальчишке, уже переростку, звонкую пощечину перед отцом. Но, как говорится, бог любит троицу… Семь лет назад До Джин Хо сделал своему сыну предложение, от которого тот просто не смог отказаться – жизнь Пака Чанёля в обмен на полную покорность. Кёнсу не покидало чувство, будто отец напоказ закрывал глаза на их с Паком дружбу, а на деле - пристально следил за ней, выверял риски, и когда они стали перевешивать личную выгоду, решение пришло молниеносно, единственно верное, с его точки зрения. Он получал подготовленного к жизни преемника для сеульской триады, убирал из его окружения нежелательный элемент и приобретал собственное спокойствие, что было немаловажным во всей этой не хитрой, но не лишенной гениальности схеме. Старик так стремился вложить в сына все, что пришло ему с опытом, годами, что даже не заметил, что наследник давно превзошел отца и уже собрал собственных преданных людей в ожидании, когда вступит в законные права. Звонок посреди ночи хватает Кёнсу цепкими лапами за горло. Его бросает в жар, когда он слышит голос отца – слабый, хриплый, так не похоже на него. Он бросает быстрый взгляд на Чанёля, раскинувшегося по постели – голого, все еще покрытого синяками, ссадинами, но какого-то совершенного иного. Своего. Кёнсу одевается в спешке, выбегает из квартиры, мысли выстраиваются в четкую цепочку - ряд действий и телефонных звонков. Нужно быть готовым ко всему. Оказалось, что даже его расчеты – чей-то хорошо сработавший план, завершающим пунктом которого так или иначе значится смерть. *** Джин Хо встречает сына в постели. В последние полгода он редко поднимается или выходит за пределы спальни. Он экономит силы, словно зверь перед последним прыжком. Но предчувствие, никогда не подводившее его до сегодняшнего дня, настойчиво вопит – пора. - Отец. Старик чуть кивает, не расходуя кислород попусту. Капельницы, приборы вокруг постели размеренно отсчитывают пульс, оттягивая агонию. - Ты должен сделать выбор. - Джин Хо говорит хрипло, чуть слышно, заставляя Кёнсу склониться над ним. Старик цепко хватает пальцы сына, сильно для того, кто вот-вот отдаст душу создателю и, наконец, расплатится за каждый из своих бесчисленных грехов. - Я давно его сделал. Но старик только покачивает головой, не желая вдаваться в подробности, тычет пальцем по лежащему рядом телефону, выводя на экран фотографию, бросает на постель перед сыном. Он дышит чуть чаще, тянется к кислородной маске, делает несколько глубоких вдохов, ожидая реакции. На экране сотового – скрюченный Чанёль – голый, в крови, с надетым на голову мешком. Его не узнать, если смотрящий - посторонний человек, не знающий его тело ладонями так, что может опознать его из тысячи таких, в мешке или по кускам. - Чего ты хочешь на этот раз? - Все просто. Выбор. - Они будто откатываются в прошлое. - Я сделал все, что ты просил. Джин Хо заходится кашлем, прижимая платок к губам, вытирает кровь. - Сейчас ему колют наркотик, - ровно говорит он, будто это ничего не значит. На самом деле для старика так и есть. Его больше волнует, к какому решению на этот раз придет сын. – А я – умираю. Один из нас уйдет раньше, другой – позже. - Зачем ты это делаешь, скажи? – Вопрос, который Кёнсу не задал много лет назад, но который никогда его не отпускал. Теперь уже терять нечего. - Я хочу, чтобы у тебя было великое будущее. Чтобы ты был сильным и властным. Чтобы у тебя не было слабостей, не было ни единой нити, связывающей с этим… - Он машет рукой, сбрасывая телефон на пол. Презрение никуда не делось за годы, только стало походить на изощренную месть себе или сыну. Или, может, Джин Хо на самом деле не понимал, что значит чувствовать, любить, подчиняться эмоциям. - Отдай приказ. Останови это. - Слабак, - старик со злобой поднимается в подушках, упираясь локтями, глаза горят, как и тело, которому сложно гнать кровь по венам. Легкие резко сжимаются, снова отбрасывая его на спину. Кёнсу пересаживается на край кровати, дожидаясь, когда отец придет в себя. Он настолько спокоен, насколько можно быть спокойным с тем, кто чувствует твой страх как голодная акула - каплю крови. Он берет старика за руку, крепко сжимает, зовет. - Отец. Расфокусированный взгляд, тяжелое, поверхностное дыхание, попытка вырвать руку из ладони – все это потом по кадру пронесется перед глазами Кёнсу, как и его собственные руки, медленно, осторожно вытаскивающие из вены иглу, отключающие аппарат, убирающие с лица кислородную маску. Затем он склоняется к уху отца, проговаривает четко, чтобы тот слышал: - Я сделаю все, чтобы спасти его. Мой выбор всегда был – он, не ты. Джин Хо задыхается, комкая пальцами простыню. Обезболивающие больше не поступают; кислорода в легких недостаточно, перед глазами темнеет. Он видит только лицо сына, которое все дальше и дальше. Глаза застилает пеленой, звуки отзываются эхом. Он слышит редкое биение сердца и испытывает чувство, которое не знал никогда прежде – чувство проигрыша. Глаза сына, его голос, его решимость – это наполняет старика долгожданной гордостью. Но его игра еще имеет шанс закончиться посмертным реваншем. - Он сдохнет. Ты не успеешь, - последнее, что говорит старик, когда его зрачки устремляются в одну точку, в такие же упрямые родные глаза напротив. - Старик мертв, - говорит Кёнсу в трубку, когда гудки сменяет голос Чунмёна. - Приготовь людей. Возьми на себя все, что потребуется. - Понял. - Я жду от тебя преданности, а не понимания, Сухо. - Конечно, господин До. Следующий звонок настолько же неожиданный, насколько и ответ на просьбу, которую он даже не отважился высказать тому, в кого никогда не верил. - Господин До, мой звонок настолько важен для нас обоих, что я решусь на дерзость, предположив, что вам стоит меня дослушать до конца. - Продолжай, - Кёнсу на ходу отдает распоряжения, затягивается сигаретой, спешно выбегает на улицу, нашаривая в кармане ключи от машины. Охрана едва поспевает за ним, рассаживаясь в тонированные внедорожники. - Возможно, мое имя вам незнакомо, а возможно, вы уже желали избавиться от меня и моего напарника. - Сюмин? На той стороне секундная пауза. - Да, господин До. Сюмин и Чондэ. - Ближе к делу, - Кёнсу сам ведет машину и приходится прижимать телефон к плечу. Нет времени ни на гарнитуру, ни на то, чтоб отпустить руль и включить громкую связь. - Он в доках, у Желтого моря. Думаю, кто-то должен знать это место. - Сюмин делает то, что должен, и пока есть возможность, договаривает: - Мы хотим работать на вас. - Вы и так на меня работаете, - на автомате выдает Кёнсу, нажимая на педаль тормоза, доставая планшет, листая файлы с адресами отгрузочных доков триад. Есть одно место, почти наверняка старик отвез его туда. Телефон Чанёля не пингуется, это очевидно, но попробовать стоит. Путь недолог, если не считать, что в пятнадцать километров может уложиться вся жизнь, отрывками пролетающая перед глазами вместо дорожных знаков. - Мы уже в пути. И если будем полезны… - Кёнсу не вслушивается. Сюмин даже не представляет, что сейчас он готов убить его голыми руками, вырвать зубами глотку, если потребуется, окажись его сведения ложью или еще одним ходом старика. - Жди координаты и молись, чтобы это было тем самым местом. Вереница машин выезжает за пределы Сеула, оставляя следы протекторов и тонкий вьющийся шлейф смерти. «Пусть третий раз будет лучше последнего. Слышишь меня? Не дай мне потерять человечность. Не дай ему расплатиться за нас обоих».