Все началось с леденцов

Пака волочат двое. Его ноги согнуты в коленях, мыски кроссовок скользят по отполированному полу, оставляя грязные зигзагообразные следы. Голова болтается из стороны в сторону, а по подбородку к шее, заливая белую футболку, течет из носа кровь. — Это, блядь, что? — худощавый молодой китаец резко поднимается с кресла, как только двери кабинета открываются и ему под ноги бросают избитое тело, пачкая дорогой ковер. — Я спрашиваю — что это? — Он переступает через парня, надвигаясь на двух других, едва ли старше его самого, которые только сейчас, в суженых от бешенства глазах босса, увидели глубину собственного провала. — Этот парень — вы про него говорили. Китаец не страдал слабоумием и обладал почти фотографической памятью на лица, чтобы и так понять, что именно «этот парень» сейчас пачкает своей кровью его ковер. — Вы испортили товар, — бросает он в сторону Пака Чанёля, слабо возящегося на полу, не уточняя, о человеке речь или о дорогом атрибуте интерьера. — Он упирался. Сказал, что мы все подстроили. — Один из подручных либо решил взять всю вину на себя, либо просто понимал, что напарник и слова дельного не скажет, так и будет косить взглядом в сторону. Попасть под горячую руку Джана Исина в этом заведении означало большие проблемы, которые нередко заканчивались ночным вывозом мусора. В черных полиэтиленовых пакетах был действительно мусор — отбросы общества, до которых никому не было дела, тем более в элитном борделе Сеула. — Сюмин, — Исин обрывает оправдания подчиненного, позволяя тому прекратить раздувать щеки и всячески отводить удар от Чондэ. — Я просил привести мне парня, а не волочь куском бесполезного мяса. — Он не так уж и бесполезен. — Видно, удар по бедру от Минсока не подействовал на Чондэ должным образом. Теперь уже и босс понял причину помятого вида Чанёля. — И как он тебе, Чен? — Исин хищно скалится — улыбкой это назвать сложно. Сейчас он смеется, а в следующую минуту может вынуть глок и пустить пулю промеж глаз. Когда твой бордель посещают люди из верхушки триад, а сам ты входишь в ближний круг сеульской мафии, можно позволить себе небольшие слабости в виде пары-тройки трупов. Минсок бледнеет, словно кровь разом отхлынула от лица, но не двигается с места. Оба ждут. Исин оказывается опасно близко от отстегнутой кобуры Чондэ, где по дурацкой привычке напарника беретта зачастую снята с предохранителя. «Блядь», — на долю секунды проносится в голове Минсока, когда ладонь босса ласково треплет напарника по щеке, скользит на затылок. Исин приближается к нему, не разрывая зрительного контакта и бьет в живот, резко, без намека на замах. Держит за затылок, упираясь лбом в лоб Чондэ, и бьет, пока тот не начинает задыхаться, кашлять и, наконец, падает на колени. Минсоку остается только смотреть и помалкивать. Его очередь еще придет, он уверен. Исин разминает кулак, встряхивая, и слышит, как позади него начал приходить в себя Чанёль. — Позови Бекки. Пусть займется его ранами, — приказывает он. Минсок хватает Чондэ за ворот, почти волоком вытаскивает за дверь. — С тобой мы поговорим позже, — подтверждает Исин им вслед худшие догадки Минсока. Тот рывком закрывает дверь, чуть не отбивая ногу Чондэ. *** Ёль видел, как парень, которому ему пришлось отсосать, был избит другим — явно главным. Голова гудит, словно его колотили арматурой, хотя была всего-то стена и две пары ног. Он справлялся и не с таким, но признаться, не ожидал такого подвоха — подловить его на воровстве, откупиться минетом от одного и получить головой об стену от другого. Отсосал бы двоим, не облез бы, но, видно, ревность, о которой ходили легенды, настигла его не к месту и не с тем парнем. Когда они избивали его, переругиваясь между собой, Чанёль успел уловить, что все было одной большой спланированной подставой. Вот только лежа лицом в пол в чужом кабинете, он и представить не мог, что все рычаги давления более чем реальны и ему на самом деле светят или нары, или отработка. Упираясь костяшками пальцев в пол, он мотает головой, как собака, не в силах сфокусировать взгляд. Нос не дышит. Есть маленькая надежда, что он все-таки не сломан, а дышать тяжело из-за запекшейся крови, которой слишком много для одного человека. Его подхватывают под ребра, и становится ясно, что его настоящая проблема — не нос, не сбоящее зрение — яркие вспышки по сетчатке, не боль в левом боку — ребро таки треснуло. Проблема в том, что он попал, и на этот раз по-крупному. Он знал Джана Исина. Обрывочные воспоминания о прошлой встрече с хозяином кабинета ставят все на свои места. — Сучкой своей решил сделать, Лей? — Чанёль выплевывает слова буквально с кровью, резко сбрасывает с себя чужие руки, перехватывается за столешницу и едва не заваливается назад. Исин смеется, и вот теперь по-настоящему жутко, ненормально, особенно когда он проговаривает сквозь улыбку: — Теперь ты должен мне, Ёль. — А не пошел бы ты нахер, Лей? — Чанёль держится за бок. Удар в подворотне, что был последним перед тем, как он отключился, отзывается жуткой болью при каждом вдохе и выдохе. — Я подставил тебя — признаю. — Исин театрально поднимает руки в защитном жесте, но затем снова оказывается рядом, неуловимо, словно он двигается, когда Чанёль моргает. По телу все отчетливей прокатывается волна отвращения. — Теперь тебе придется отработать долг. — Можешь грохнуть меня прямо тут, — Чанёль пинает ковер, намертво впивается побелевшими от боли пальцами в край столешницы. — Завернуть в мешок и выбросить на свалку, как ты привык, Лей. Чанёль говорит много, с придыханием, сквозь зубы. Боль колотит по телу пинг-понговым шариком, донося пугающую реальность. Исин подхватывает его, когда у Чанёля подкашиваются колени, но удержать высокого парня оказывается тяжелее, чем избить. Чанёль валится на бок, вскрикивает коротко, когда его с силой прижимают к столу, уже наверняка ломая треснутое ребро. Лей больше не смеется, не притворяется, не скалится в ухмылке. Он крепко держит Чанёля на краю сознания, сжимая за подбородок, выворачивая голову, чтобы было удобно ему и только ему. — Сейчас — ты никто. Даже не тот мусор, который я выбрасываю, когда он мне наскучит. — Исин целует окровавленные губы Чанёля, прокусывая до крови, вгрызается голодным, диким, сумасшедшим зверем. Он еще даже не начал входить во вкус. Ёль не может дышать — нос сломан, а рот закрывают намеренно. Он смотрит — глаза в глаза, пока лицо Исина не начинает плыть, размываться от недостатка кислорода и боли под навалившимся телом. Милосердие приходит в облике потери сознания и короткой мысли: «Лучше сдохнуть».