Жизнь, любовь и прочие происшествия

      Рома не жаловал массовые мероприятия. Не то, чтобы он был таким уж ярым индивидуалистом и отшельником, нет. И на клубных тусовках он чувствовал себя вполне комфортно, и с пикника, где численность участников превышала количество шампуров как минимум вдвое, у него тоже не возникало желания сбежать. Но вот такие - плохо организованные, время- и нервозатратные, больше для «галочки» в отчёте, а не для души – такие сборища он не выносил. И единственное, что ещё удерживало его от ухода с сегодняшнего шабаша – это конечная, безусловно, благая цель затеянного.       Если сойти с высокого слога, то вышеозначенное мероприятие называлось днём сдачи крови, на которую студентов загоняли практически принудительно. И хотя проводилась эта процедура ежегодно, порядка и дисциплины почему-то не добавлялось.       Морщась от болезненных ощущений, Клименко терпеливо пережидал, когда задерганная медработница соизволит наконец освободить его вену от иглы. Чёрт побери, они нарочно, что ли, затягивают процесс? Ромкиному организму упорно казалось, что благодаря этой вампирской конструкции его уже лишили как минимум половины кровяного запаса. Ещё не покинув кушетку, застеленную отвратительным полиэтиленовым полотнищем, Ромка чувствовал, как подкатывает мутная, серая волна слабости. Конечно, какой же другой реакции ждать от измученного организма: мало того, что вместо завтрака был только кофе с половинкой бутерброда, вместо обеда – маленькая пачка сока, так ещё и на ногах пришлось выстоять почти полтора часа, пока подошла его очередь лишиться трёхсот миллилитров столь нужной человеку жидкости.       Он осторожно, придерживаясь за стенку, выбрался в коридор. «Наверно, надо воспользоваться лифтом…» - ещё успел подумать молодой человек, перед тем, как битой тушкой обмякнуть на ближайшем свободном стуле. Сколько-то времени Рома просидел с закрытыми глазами, упираясь затылком в стену для пущей устойчивости. Судя по тому, как относительно тихо стало вокруг, праздник стихийного донорства подходил к концу. И тут ромкино плечо испытало на себе чьё-то осторожное похлопывание, на которое он не спешил реагировать, всё ещё плавая в гелевом облаке тошнотворной слабости. Похлопывание сменилось потыкиванием. Это было уже менее приятно, и Ромка нехотя разлепил глаза. - Ух ты, живой… - с тихим восторгом произнёс кто-то. – Настоящий…       Расфокусированный взгляд упёрся в чьё-то бледно-голубое одеяние. Всё понятно: один из представителей гематологической братии вспомнил про клятву Гиппократа, снизойдя до реанимационных мероприятий в пользу сомлевшего донора. - Ну, пока живой… - вялыми движениями Рома вернул себе на плечо лямку «почтальонки» с тетрадями. – А что значит «настоящий»?       Заинтересовавшись, он поднял голову, отыскивая взглядом лицо «ангела милосердия». И здесь его накрыло второй предобморочной волной, и гораздо более мощной…       Если судить со стороны, то терять сознание вроде бы причины не было. Подумаешь, остановился рядом с ним кто-то из сегодняшней «вампирьей» команды, кто-то без ясно различимых половых, возрастных и прочих признаков. Медицинская роба застиранной, чахлой васильковости свободно обвисает на худеньком теле; шапочка того же оттенка, разве что чуть-чуть поярче, сползла до самых бровей; закрывающая лицо хирургическая маска – всё это в ромкином восприятии продолжало нести на себе сероватый налёт только что перенесённой неприятной процедуры. В ноздри по-прежнему нагло лез ничем не маскируемый запах медицины средней руки: спирта, резиновых трубок, которыми им перетягивали руки, нашатыря для такого же, как он, слабака… Но Рома уже не видел и не чувствовал всего этого, потому что среди бело-голубого, блёклого, скучного его встретили два сверкающих антрацитовых зеркальца, два полыхающих чёрным огнём костерка, два затягивающих, тёмных - не разглядеть зрачков! - портала в параллельный мир. Хотя нет, не туда – забыв от неожиданности, как дышать, Ромка падал в прошлое. …В груди вибрирующими органными аккордами нарастало призрачное сладкозвучие; торжествуя от своей гипнотической мощи, заполняла душу литания, сочинённая тем призрачно-далёким однодневным счастьем. Бескорыстной лаской лёг на кожу горячий, солнечный, золотой итальянский полдень, посвящённый любви. И красивая девушка, улыбаясь, протянула к нему руку, на которой мелодично ссорились между собой тоненькие серебряные браслеты: «Рома? Романо! Как хорошо, такое имя я никогда не спутаю… А я Даниэла». * * *       Ромка думал, что ему придётся вывернуться чуть ли не наизнанку, чтобы уломать отца взять его с собой. Всё-таки не в Подмосковье поездка намечается, а в Италию. На период недолгих командировок Алексея Валерьевича он прекрасно оставался один на хозяйстве. Но в этот раз упорно навязывался поехать с ним, не гнушаясь даже детским нытьём: «Ну возьми-и-и-те меня…» Можно было, конечно, и дома найти занятий на эту неделю, но весь привычный набор развлечений не идёт ни в какое сравнение с Римом! - СЫночка, мне ведь даже некогда будет с тобой сходить там куда-нибудь, расписание забито под завязку, - уговаривал папа Лёша. – А одного тебя в чужом городе оставить – да я с ума сойду от беспокойства! - Мне уже пятнадцать! – доказывал Ромка, начиная закипать от того, что повторялось не в первый раз. И уменьшительно-ласкательное «сыночка» раздражало… Совсем не в его характере было горячиться и повышать голос на отца, ведь даже подростковая эмоциональность, казалось, обходила сдержанного, хладнокровного юношу стороной.       Папа Лёша, улыбаясь, смотрел на взъерошенного отпрыска. Эх, мало уделяет он сыну внимания, мало! А тот и вправду вырос, отца почти ростом догнал, да и вообще парень у него – золото, проблем родителю практически не доставляет. И просит о чём-либо редко, так почему бы и не исполнить мальчишескую мечту побывать в вечном городе? - Ладно, собирайся. * * *       От поездки Ромка пребывал в полном восторге. В Риме ему удалось побывать почти везде, где намечал, и от обилия впечатлений голова кругом шла. Поэтому, когда выяснилось, что последний день отцовской командировки по протоколу отведён на посещение неаполитанского филиала, туристические порывы младшего Клименко уже существенно поутихли. - Чем вы в этом доме моды заниматься будете? – поинтересовался он у отца, после того, как они распихали в номере отеля свои немногочисленные пожитки. - В основном бумагами, у нас пока этап предварительных переговоров. Потом намечается небольшой показ… Да, ещё вроде бы обещали поздним завтраком накормить, или ранним ланчем, не знаю, как получится. А ты где обедать будешь? – спохватился заботливый, но чересчур замотанный родитель. - Да найду где, не переживай. А может, с тобой пойти? – пришла в ромкину голову идея. – Я ещё в итальянских модельных домах не бывал, интересно, на наши похоже? Пап, здесь же, наверно, попроще будет, чем в Риме, и мне можно где-нибудь рядом с тобой поболтаться, а? - Ну, если мешаться не будешь… В коридорах не заблудишься… - Алексей Валерьевич сосредоточенно добривался. – Новейшие брендовые разработки красть не собираешься… Почему бы и нет?       Синьор Микеле, командующий в неаполитанском филиале немногочисленным, но впечатляющим модельным войском, оказался их персональным гидом. Он гостеприимно провёл российских гостей по всем интересным подразделениям агентства, накормил национальными вкусностями, а после потащил знакомиться с моделями лично, а не листая портфолио. Рома уже начал привыкать к проявлениям итальянского темперамента, пропуская мимо ушей торопливое половодье грассирующих фраз, и не реагируя на резкую жестикуляцию. Но в какой-то момент монолог их чичероне приобрёл особую эмоциональность. Похоже, синьор Микеле явно чем-то возмущён и не скрывает этого. На кого же он так ругается-то, уж не гости ли его разозлили?       Ромка оторвался от изучения фотостудии и пошёл на звук намечающегося скандала. И сразу же за поворотом его взору предстала вся мизансцена.       Алексей Валерьевич в разговоре не участвовал, стоял чуть в стороне и вежливо делил свой интерес между двумя другими участниками непонятного для него диалога. Трескучие пулемётные очереди итальянских фраз обрушивались на черноволосую девушку, стоящую перед разгневанным синьором Микеле. В отличие от отца, всё внимание Ромки сразу же и полностью сосредоточилось на ней. … Она стояла, независимо задрав кверху идеальной формы носик, сцепив за спиной руки. Ромка прекрасно знал, что сногсшибательная внешность девушек-моделей в большей части складывается из макияжа и усилий пластических хирургов, но в этой незнакомке красота казалась абсолютно естественной, богатым даром от самой природы. И девушка свободно, щедро, без стеснения, несла эту красоту, не особо пряча под лёгким, коротким платьицем точёное тело, не маскируя свежесть лица яркой косметикой, не убирая в причёску распущенные роскошные волосы, спускающиеся почти до талии. Брюнетки всегда кажутся чуть старше своего возраста, эта же выглядела совсем молоденькой. Потом Ромка узнал, что она старше его на пять лет. Всего на пять лет… И, как это ни банально звучит, на целую жизнь. Вернее сказать, у них обоих были разные, ни в чём не совпадающие жизни. Они оба шли путями, которые не могли пересечься. Но, видимо, судьба где-то ошиблась на один день и позволила им встретиться.       Не отрывая горящего взгляда от гордого профиля девушки, Ромка благополучно пропустил мимо ушей дальнейший разговор. И очнулся только тогда, когда синьор Микеле обратился к нему: - Ты не против, если синьорита покажет тебе город? - А?.. Да, конечно! То есть… буду рад… - Вот и отлично. А ты, дорогая… - и босс снова перешёл на итальянский, высказывая не до конца утихшее недовольство. - …И чтоб через неделю привела себя в порядок!       Красавица строптиво фыркнула, но возражать начальству не стала. Вместо этого она повернулась к Ромке и ослепительно улыбнулась: - Как тебя зовут, ragazzo*?       Ромка попал в этот взгляд, как в капкан. И, не в силах двигаться, смог только выдавить из себя: - Рома.       Подобных глаз он не видел никогда в жизни. Большие, миндалевидные, с воинственно нацелившимися стрелами прямых длинных ресниц, и - чёрные, непроницаемо чёрные, где не различались радужка и зрачки, в остром контрасте чисто-молочного белка. Эти колдовские глаза брали в плен с первой секунды, как приставленный к горлу сверкающий клинок. Но очень скоро их власть милостиво растворилась в лукавой насмешке, позволила дышать и шевелиться: - Рома? О, Романо! Как хорошо, такое имя я никогда не спутаю… А меня зовут Даниэла. Ты уже бывал в Неаполе?       И не понять, кому в их дуэте было в самом деле пятнадцать лет. Даже среди эмоциональных аборигенов Даниэла выделялась какой-то детской, непосредственной живостью. Её энергии можно было только позавидовать. Ромка и опомниться не успел, а они уже ехали куда-то на трамвае, потому что Даниэла, оказывается, метро не любила. И пусть её английский оставлял желать лучшего, он готов был вечно слушать этот звонкий, торопливый говорок, небрежно отбрасывающий правильные окончания и артикли, и улыбаться в ответ на её белозубую, очаровательную улыбку. Они смеялись над собственными оговорками и над бестолковым туристом, суетливо сующим им свой фотоаппарат, чтобы его запечатлели на фоне очередной достопримечательности. Они брызгали друг на друга водой из фонтана и вместе выбирали безделушки в сувенирной лавке, нарочно хватаясь за одно и то же, чтобы соприкоснуться кончиками пальцев. По-детски спорили, чей город лучше, и кормили голубей на очередной piazza** c красивым, но незапоминающимся названием. Они пили кофе под уличным тентом и скармливали друг другу свои пирожные, уверяя, что у него-неё вкуснее.       В какой из моментов этого долгого, сказочно-дивного дня им обоим стало казаться, что нет ничего естественнее, чем идти, держась за руки и обмениваясь понимающими, заговорщицкими улыбками? И было абсолютно неважно, кому из них сколько лет, кто из какой страны, и на каком языке привык разговаривать. Есть один, общий, на котором говорят губы, робко прикоснувшиеся к тёплому шелку кожи, пальцы, скользящие вверх по руке, и, конечно, глаза, где без всякого перевода можно прочесть: «Ты мне нравишься…»       Если бы Рому попросили поделиться впечатлениями о посещении порта Неаполя, он бы только вздохнул от избытка чувств. Но вот описать сами портовые сооружения и тому подобное он бы затруднился, хоть и провёл там не менее двух часов. Даниэла оказалась настоящей пацанкой, лихо пробираясь в лабиринтах грузовых ангаров: «Не бойся, я здесь выросла, я всё-всё здесь знаю!»       А потом был полумрак заброшенного пакгауза, танцующие в узких солнечных лучах золотые пылинки, целый курган отслужившей мешковины с одуряющим запахом кофейных зерен, а главное - её гибкое, смуглое тело, от которого можно ослепнуть даже в полутьме, даже закрыв глаза… Ах, как сладко было пересиливать своими губами вишневую упругость её рта, выглаживать осмелевшими ладонями изгибы великолепной, послушной наготы, сцеловывать задыхающийся шёпот, вбирая себе навеки в память: «Caro mio***… Romano… Mio mughetto****…»       Это было лучше, чем он представлял себе. Лучше, чем мог себе представить. Обстоятельно и рассудочно примеряя кандидаток для своего первого любовного опыта, пусть и чисто теоретически, Рома не ожидал, что его первый раз будет таким шквальным, ошеломляющим, безумным, переполненным через край южным зноем, певучей итальянской речью, пьянящими ароматами. Невозмутимо-спокойный мальчик, он и не думал раньше, что его заберёт ТАК: всего, до последней частички, не оставив даже мыслей в голове, что мудрые в своей страсти тела сделают всё сами.       Из омута чёрных сияющих глаз он так не смог выбраться. До самого позднего вечера, до порога отеля он не выпускал руки Даниэлы, искательно ловил её взгляд, улыбку. В безлюдных, густо-сиреневых сумраках переулков торопливо старался забрать очередной поцелуй. У памятника какому-то литератору картинно встал на одно колено и, великосветски лобзая загорелую крепкую ладошку, декламировал по-русски то, что запомнил, когда Панарин репетировал при нём роль Ромео: «Как голубя среди вороньей стаи, Её в толпе я сразу отличаю. Я к ней пробьюсь и посмотрю в упор. Любил ли я хоть раз до этих пор?..» Но произнести слово «любовь» напрямую, глаза в глаза, так, чтобы не понять было бы невозможно, Рома так и не решился.       Заканчивался последний день пребывания в Италии. Мучительно чувствуя, как утекают минуты их короткого знакомства, Ромка хватался за любые темы, чтобы удержать возле себя уже готовую попрощаться девушку: - А почему тебя синьор Микеле ругал?       Даниэла озорно прищурилась: - О, я, оказывается, здорово подпортила себе имидж, а заодно и карьеру. У них в планах была какая-то вампирская фотосессия со мной в главной роли. А я неделю назад выпросила отпуск – у меня племянница родилась. И за эту неделю, будто бы всем назло, умудрилась загореть до черноты, вот он и взбесился.       Ромка нежно прикоснулся к смуглой щеке: - Всё равно ты самая красивая на свете… * ragazzo (итал.) – мальчик, парень ** piazza (итал.) – площадь *** caro mio (итал.) – милый мой **** mughetto (итал.) – ландыш * * *       Как он провёл этот последний день итальянских каникул, Рома отцу рассказал без подробностей. И, несмотря на взаимную их доверительность, почему-то умолчал о главном событии этого дня, о том, как он оставил где-то в глубине неаполитанского порта свою невинность. Случившееся с ним он не мог назвать любовным приключением – для Ромы Даниэла осталась нечаянным чудом, подарком судьбы. И он подозревал, что на подобные подарки судьба не очень-то щедра. Поэтому поклялся хранить память об этом дне в глубине сердца, и ни с кем не делиться.       Была и ещё одна причина того, почему он так ревностно оберегал ото всех эту тайну. Ромка не отличался особым суеверием, но тут почему-то напридумывал себе такое условие – если никто не узнает о Даниэле, то вероятность ещё одной встречи с черноокой волшебницей будет гораздо больше.       Но судьба, видимо, решила, что надо ограничиться одной ошибочно пересекшейся линией людских жизней: примерно через год интернет по привычной ссылке «Daniela Arrizzi» принёс новости о том, что состоялась пышная свадьба известной итальянской модели и влиятельного политика, богатого судовладельца Бернардо ди Понте. Ошеломлённый неожиданным известием (в прессу до этого даже сплетен не просочилось!), Ромка механически пролистывал сайты, и сквозь набухающие слёзы шептал: «Как же так?.. Даниэла, как же ты так могла? Какой-то денежный мешок…»       Немного успокоившись, он с присущей ему рассудительностью признал, что их встречу Даниэла вообще могла забыть уже через неделю. Кто она и где он? Популярная европейская модель и ослепительно красивая женщина. И никому не известный, ничем особенным не блещущий мальчик Рома Клименко. Даже хорошо, что он никому не рассказал о том, что случилось между ними. Досужие журналисты и назойливые папарацци ещё какое-то время муссировали «удачное замужество неаполитанской портовой принцессы», вытаскивая на свет божий мало-мальски скандальные детали её жизни. Но затем как отрезало – ни единой подробности о событиях, происходящих в семье ди Понте, СМИ не обнародовали, ни одного фото крупным планом не публиковалось. И Рома даже не мог увидеть, как теперь выглядит его первая любовь; не угас ли в её агатовых глазах неукротимый огонь, не исчезла ли яростная жажда жить и любить.       Постепенно воспоминания улеглись в сердце тёплым, греющим коконом. Осталась грустная, благодарная нежность. Осталась спокойная уверенность в себе, позволяющая твёрдо и невозмутимо встречать кокетливые взгляды и умело отражать двусмысленные подначки. Если раньше Рома, появляясь у отца на работе, обязательно становился объектом беззлобных, но ощутимых для подростка насмешек, то неделя в Италии сделала из скромно-молчаливого Ромки достойного противника для стервозных примадонн. Он ещё долго с удовольствием вспоминал свою первую удачную контратаку: одна язвительная особа постоянно доставала его, прохаживаясь на тему его виктимности, якобы всем заметной за километр. Пока он, наконец, с прохладной улыбкой не ответил вежливо на её дежурную провокацию: «Ромочка, когда же ты меня на свидание пригласишь?» - На свидание – в любой момент. А замуж – никогда.       После этого цеплять его стали гораздо реже. А Рома, когда доводилось окунуться в суету мира высокой моды, равнодушно скользил взглядом по женским фигурам. Часто полуголые, в массе своей худые до полной непривлекательности, они не вызывали у него никакого желания. Пока однажды Рома не оказался в кабине офисного лифта в компании высокой стройной брюнетки. …Нет, внешне она мало чем напоминала Даниэлу. Разве что безупречностью фигуры и независимостью характера. Но их поверхностное знакомство продолжилось и стало укрепляться странно-частыми, абсолютно случайными встречами, и каждый раз они смеялись тому, что их опять столкнула вместе судьба. А потом это перестало казаться шуткой. Ромка ощутил странный холодок внутри, когда Лариса сказала, что в известном ему модельном агентстве она проработала очень недолго, так как весьма удачно вышла замуж за преуспевающего бизнесмена, и теперь имеет только один социальный статус – мужняя жена. Детей им Бог пока не дал, и хотя возраст у неё уже устрашающе приближается к тридцати, она не очень-то расстраивается по этому поводу, потому что детей воспитывать абсолютно не умеет. И тем не менее ромкиным воспитанием она занялась с душой. Сексуальным воспитанием. И два года их связи постепенно изменили ромкино отношение к ней: Лариса уже не была для него только заменой Даниэлы, её проекцией, её чувственным двойником. В отношении Лоры стрелка душевного компаса была ближе к отметке «дружба», в то время как имя Даниэлы по-прежнему, за неимением других имён, указывало на «любовь». Стоило только мысленно произнести «Даниэла», и Ромка будто чувствовал тонкий, сухой запах нагретого солнцем мрамора, чувствовал между пальцев щекочущее движение смоляных прядей, обмирал от космической бесконечности непроглядно-чёрных глаз. Не склонный к восторженному юношескому рифмоплётству, он, тем не менее, отдал и эту дань своим сердечным страданиям. После того, как поиски в интернете не могли добавить и крупицы нового к тому образу, что свято хранился в памяти, Ромка несколько раз перечитал выстраданные им строки. «Под звон серебряных браслетов На смуглых девичьих руках, Вина бокал украсть у лета, Где мёд и горечь, страсть и страх…»       А потом безжалостно порвал листок, и уже больше не пытался выплеснуть в стихах душащие его эмоции. Не его это, не помогает. Просто он будет помнить, и ничего больше. * * *       Откинув голову, глядя широко распахнутыми глазами в насмешливо прищуренные чёрные очи напротив, Рома медленно выплывал из водоворота воспоминаний в окружающую его действительность. И он напряжённо спросил: - Ты кто?       Тонкая фигурка дёрнулась: беззвучно щёлкнув пятками кроссовок, молодцевато выпятив вперёд несуществующую грудь, незнакомое существо приставило расправленную ладонь ко лбу и звонким тенорком гаркнуло: - Разрешите представиться? Сотрудник станции переливания крови, ефрейтор медицинской службы Неласова Эм Дэ. А позволено ли мне узнать, как ваше имя, о прекрасный незнакомец?       Ромка опешил от такого спектакля: - Эээ… Рома… - Как, просто Рома? – чуть не захныкала от разочарования непонятно откуда взявшаяся по его душу язвочка. – Вам, эльфам, более пристало иметь цветистые да длинные прозвания… Чтоб хрен запомнить, да и выговорить вряд ли. Не так ли, Романиэль Бледноликий?       От изумления у Ромки даже тошнота прошла. Удовлетворившись видом его отвисшей челюсти, девушка (всё-таки девушка, судя по фамилии!) быстренько прохохоталась в приложенные к маске ладошки и тут же замахала ими перед Ромкой, будто отгоняя от него возникшее между ними недоразумение. - Ой, не обращай внимания, это я вчера Громыко перечитала… Ну, ладно, страдалец, поднимайся, надо тебя как-то в норму приводить. На официальное чаепитие ты уже наверняка опоздал, так что буду поить тебя чаем персонально, и шоколад ещё вроде не весь сожрали.       Через пятнадцать минут Ромка уже вполне мог передвигаться без посторонней помощи. Шустрая медсестричка взбадривала одними речами, а тут ещё и пакетик «Липтона» в кружке с кипятком плюс пол-плитки шоколада сделали своё доброе дело. Парень ожил и вспомнил, что ему не ответили на вопрос: - Эй, ефрейтор, ты не объяснила, почему это я настоящий? - Как это не объяснила? Ты же вылитый эльф! У нас, как известно, эльфы не водятся, вот и надо пощупать, проверить, не морок ли какой, не галлюцинация. Чего ты переживаешь, я ж осторожно, дырок лишних в тебе вроде не наделала.       Вот же горгонистая девица попалась, по части ядовитости и самому Ромке фору даст. Но всё равно его тянуло улыбаться, слушая её бесцеремонные комментарии: - Сроду не видела таких няшных, как ты, аж маска слюнями пропиталась… А я-то думала, что у меня такое слюнотечение только на котят открывается! С детства не могла устоять перед малюхонькими котятками, всех домой тащила. Слава Богу, переболела, уже два года без кошек в доме живём, по утрам шерсть изо рта вытаскивать не надо… Ты как, сам до дому доберёшься или каталку искать? А может, тебя проводить?       Ромка прислушался к собственному организму. - Нормально вроде. О, придумал, кто меня проводит.       Он тут же, не откладывая дела в долгий ящик, позвонил Панарину: - Серёга, ты где? Ух ты, отлично, значит, за десять минут доберёшься… Приезжай, забери меня, а то сегодня эти вампиры со станции переливания крови за мой счёт план перевыполнили. Давай, ждать буду у главного входа.       Пряча телефон, он предвкушающе ухмыльнулся черноглазому любопытству: - Посмотрим, как ты его оценишь… - сам Клименко внешность друга оценивал очень даже высоко, но разве поймёшь логику таких оригиналов, как эта ехидная пигалица? * * *       Без маски, шапочки и медицинской робы барышня оказалась коротко стриженой, тоненькой брюнеточкой в стиле унисекс – джинсы, синий свитерок, безрукавка-дутыш и трёхкратный запас энергии по сравнению с её коллегами, от усталости двигающимися как крабы с ампутированными конечностями. - Янка, отнеси пробирки в машину, - ухватил её за рукав кто-то из гематологов.       Рома тут же проявил свои логико-аналитические способности: - Тебя Яна зовут? Ты же вроде другие инициалы называла? - О, герр Штирлиц, вас так просто с толку не собьёшь! На самом деле, меня Марьяна Дмитриевна кличут, и тут уж каждый извращается, как может – кто Мара, кто Яна, кто Марьяшка зовёт. Эх, не выйдет из меня радистки Кэт – все анкетные данные выложила, и даже рожать не пришлось!       Сергея они ждали очень недолго, даже разговориться как следует не успели. Уже минут через пять к парадным воротам универа подкатил сверкающий хромированными деталями мотоцикл, и Панарин стянул шлем, растрепав своё каштановое великолепие, явив миру широкую, всепобеждающую улыбку: - Что, Ромк, уморили тебя эти демоны? Досуха выпили, гады? – запричитал он.       Ромка вернул ему обаятельную улыбку и покосился на стоящую рядом Марьяну. Устроив остренький подбородок на сложенных вместе кулачках, та восхищённо округлила ненакрашенный рот, очевидно подыскивая очередному красавцу подходящую классификацию. Сам Сергей лишь скользнул по ней незаинтересованным взглядом, и снова обратился к другу: - А ты с мотоцикла-то не свалишься? Выглядишь и правда не ахти. - За тебя, родной, уцеплюсь всеми конечностями, - пообещал Рома и тут же был вознаграждён долгожданной реакцией черноглазого чертёнка.       Марьяна с чувством вздохнула, переместила ладошки ближе к району расположения сердечного мешка и в молитвенном экстазе выдохнула: - Кавай… Чистый кавай… Мальчики, вы такие красотули, что вас не заяоить – это грех, клянусь Аи но Кусаби…       Панарин вытаращился на невзрачное, по его мнению, нечто, стоящее рядом с приятелем. Смысл сказанной фразы он до конца не уловил, но стойкое ощущение падения в канаву заработал. Более продвинутый в этом направлении Клименко расхохотался и поспешил оседлать мотоцикл, пока эта яойщица не начала выяснять подробности. Обычно он в грубой форме обрывал подобные намёки в свой с Панариным адрес, но в исполнении демонёнка Марьянки такие инсинуации только развеселили. Прежде чем надеть шлем и хлопнуть Серёгу по плечу: «Поехали!», Рома помахал ей рукой: - Спасибо, Марьян! - Будь здоров, эльфик! – догнал их задорный голосок. – Не попадайся больше вампирам!.. * * *       С тех пор пролетело уже больше месяца, но время от времени лицо Романа озарялось невольной улыбкой при воспоминании об этом темноглазом живчике. Девушка, больше похожая на подростка, не поражала красотой, но цепляла чем-то другим, не давая забыть себя.       Однажды вечером Ромка возвращался домой после универа. Во дворе, у одного из деревьев, окружающих детскую площадку, стояли кружком несколько женщин и детей. Привлечённый громким, возмущённым разговором, он подошёл ближе.       На разорванном по шву полиэтиленовом пакете лежало вытянувшееся кошачье тельце. Оскалившаяся, в запекшихся кровавых потёках мордочка, согнутая под неправильном углом передняя лапа, шерсть в колтунах грязи… Ромка непроизвольно отвёл взгляд, сглотнул, жалобно сморщившись. - Кто её так? – спросил у соседки с нижнего этажа. - Да кто его знает, - отозвалась та. – Ребятишки нашли вон там, у тротуара. То ли машиной сбили, то ли изверг какой покуражился, никто не видел. - Она чья-то? Домашняя? – поинтересовалась одна из женщин. - Нет, это Мурка, она у нас во дворе жила, - начал объяснять конопатый мальчишка. – А ещё она недавно… эта… котят родила. Только два сразу неживые были, и потом ещё один помер. А один вроде остался…       Кусая губы, Ромка смотрел на изуродованное животное. Подошедший дворник после недолгих объяснений аккуратно свернул пакет и забрал, пообещав: «Приберу как положено, не переживайте, гражданочки!» Народ стал расходиться, а Рома придержал за плечо веснушчатого пацана: - Слушай, а где котёнок-то?       Принесённый домой грязно-белый комочек тоненько и беспрерывно пищал. На налитое в блюдце молоко он не реагировал, полз до конца импровизированной подстилки – сложенного вчетверо старого шерстяного шарфа – и начинал верещать ещё громче. Купать его Ромка один побоялся.       Вернувшиеся позже отцы только переглянулись, но высказывать «фи» не торопились. Помогли выкупать, а папа Гоша даже смог накормить приблуду жиденькой манной кашей, после чего котёнок свернулся клубочком в шерстяном гнезде, пригрелся возле батареи и уснул. Отмытый от подвальной грязи, белый без единого пятнышка пушистик оказался очаровательным созданием, и, кажется, даже с голубыми глазами. - Как назвать думаешь, котовладелец? – поинтересовался у Ромки папа Лёша.       Ромка задумчиво улыбнулся, осторожно провёл пальцем между крохотных ушек: - Эльфиком назову…       Через несколько дней котёнок окреп, освоился до попытки поточить коготки о ножки кухонного табурета. Ромка даже свозил его к ветеринару, сделал все положенные прививки. Но тут выявилась одна неприятная проблема: у папы Гоши покраснели и заслезились глаза, оказался заложен нос, разболелась голова. К сожалению, это оказался не грипп, а аллергия, и Ромка с тяжёлым сердцем приготовился к расставанию со зверёнышем. Папа Лёша пообещал узнать у своих дамочек, не соблазнится ли кто этим белоснежным очарованием. Но тут Ромке пришла в голову одна идея. Точно, так и надо сделать! - Папа Гоша, дашь на вечер машину?       Гор в очередной раз чихнул и мученически высморкался: - Забирай, вредитель домашний… Всё равно мне ещё сутки как минимум сопливить, пока лекарства подействуют. - Вот спасибо, благодетель!       Ромка собрал котячье приданое, приготовил для Эльфика переноску, но потом, подумав, набрал панаринский номер: - Привет, Сержи! Не хочешь составить мне компанию на сегодня? ...Спрашиваешь, какие планы? Оригинальные, в степени «супер». Ты когда-нибудь бывал на станции переливания крови?