Mneme

Привязь бывает разной для каждого. Кто-то привязывается к людям, в большинстве случаев происходит именно так. Любовная привязанность, дружеская, семейная, навязанная. Каждая из них надевает на нас хомут. Любовь порой самая сильная из них, стальная и нерушимая цепь, а иногда лишь веревка, тлеющая и ненадежная. И друзья, и родственники одевают нас в те же веревки, цепи и оковы. Родители говорят тебе, как тебя любят, и твоя совесть сама надевает позолоченную цепочку. Ведь привязи-то нет, это всего лишь браслет, вот что ты повторяешь раз за разом. Но нет, браслеты – кандалы, ожерелье – ошейник. Никогда привязанность не заканчивается хорошо. Ты привязался к городу – твое сердце тоскует, плачет, когда ты покидаешь его. Вдруг в жизни твоей появляется шанс в работе, в развитии, да и просто шанс на иную жизнь, ан нет. Ты привязан, безнадежно влюблен в мостовые, улочки. Ты знаешь каждый двор, каждое дерево – как же от них отказываться? Тебе лишь кажется, что ты ничего не теряешь, что ты следуешь выбору. Ты лишь привязан. Кто-то сейчас непременно подумает – нет! Нет, не заканчиваются привязанности плохо. Ты любишь, и это прекрасно. Ты остаешься со своей любовью, выбирая эту связь. И ты свободен! Нет. Ты никогда не «свободен». Привязанности не заканчиваются хорошо. Кто-то стареет, кто-то умирает, что-то рушится, кому-то приходится делать выбор. Итог не тот, что заставил бы тебя быть счастливым. Слезы, опустошение и грязь. Вот твой итог. Ты выцветешь, ты погибнешь, ты растворишься в своих цепях, и когда они будут уже сняты, никому не нужны, сожжены, сожжены бесполезной и горькой утратой, ты будешь стоять на коленях, умоляя оставить цепи, умоляя надеть ошейник, умоляя затянуть его потуже покрепче, чтобы он никогда не был развязан. Потому что кожа привыкла к его нажиму. Потому что ты уже не можешь без звона цепей. Потому что он врос в кожу. Это боль, это скорбь. В конце ты либо выдираешь его, вышвыривая прочь, может быть, ты его хранишь, а в ином случае оставляешь на себе, и падающий и ржавый металл прижат к твоему горлу твоей же рукой, чтобы заточиться и вспороть вену у твоего горла. Но как без него?.. Как прожить жизнь без ошейников и без пут, оставаясь свободным, не привязанным, таким одиноким? Сейчас я был почти что свободным. Я не любил Вадима, я не имел права на Яну, я не помнил своей любви к местам, не имел наклонности попусту нырять в воспоминания. Я свободен, я не привязан. Даже семейные веревки не связывали меня. Отец не хотел со мной общаться, мать не хотела того с восьми лет. Я свободен. Я не связан. Но теперь я одинок. Я шел домой окружными путями. Вроде бы и осознавая, что тянуть кота за яйца дело неблагородное, но пересилить себя не мог. А может быть не особо и старался. Яна сказала, что будет ждать меня у моего дома. (На самом деле в разговоре она сказала, что будет ждать у дома «вашего», моего и Вадима, даже не успев осознать, что все изменилось). Как оказалось, Яна переехала к жениху. Думаю, она не хотела беспокоить и его. Какие чувства у меня это вызывало, я понять не мог. Я должен бы ревновать, но это было вроде как и неправильно. Она уже ничего не чувствует. Я чувствую, как сжимается нехорошо сердце, а ноги отказываются идти в предложенном направлении. Не так уж много, как по идее должен бы. Неправильным казалось и то, что я веду свою бывшую девушку к своему теперешнему парню. Происходит ли это на самом деле? Может быть, это все же чей-то чудной сон, даже не мой, а соседского парня, в котором я оказался ненароком, попросту перепутав со своим. А упав в чужие мысли, так потерялся, что поверил в эту жизнь. Сам же сейчас сплю, руки Яны обвивают меня, ее волосы разметались по подушке, сама она лежит и тихо мечтает своими мечтами, чтобы наутро мы оба проснулись, я как обычно вытаскивал ее волосы изо рта, а она смеялась и лезла меня целовать. Может быть, даже мой сон достался этому бедному соседу, который сейчас также спит и не понимает, когда его жизнь так резко изменилась. И мы оба задаемся этими вопросами. И нас обоих разбудят: меня разбудит Яна, пнув во сне ногой, а его - Вадим, пришедший с работы очень-очень поздно. И наши жизни окажутся нашими. Но даже я понимал, что никакого соседа нет. Мне было очень холодно вспоминать теплые прикосновения Яны, думать о том, как я ругался на ее привычки, как меня раздражали глупые и бестактные мелочи, ее звонкий и прекрасно несовершенный смех. Я ведь даже не знал, как это, без всей этой обыденности. Не пить с ней кофе, не провожать ее в университет, не злиться из-за нахмуренных бровей, не смеяться над ее попыткой перекрасить ее невозможно черные волосы, не извиняться за пропущенный ужин, не гулять с ней по парку, не удивляться внезапным походам, не-не-не-не… Я вдохнул морозный летний воздух. Я слушал песни, льющиеся через старый наушник – второй просто болтался рядом. …сносит голову и шьет седой нитью. Бедных нас раскинет по дорогам. Кто зовет это судьбой, а кто-то богом… Моя судьба казалась мне сейчас такой запутанной и печальной, написанной впопыхах, кое-как. Я никого не интересовал такой, какой я есть. Всем им я был чужой. Всем я был другой и не родной человек, пуская они того и не осознавали. …слышишь ли ты меня, слышишь, я бью в набат? Видишь, горят мосты? Знаешь, как я устал? Знаешь, как я устал? Вечно идти вперед и оглядываться назад… Оглядываться… Куда? Куда мне смотреть, куда оборачиваться? Как смотреть назад, если все оно пусто и странно, а что не пусто, то слишком далеко. Заполняется белизна тихими рассказами, которые даже не выглядят реальными, какими бы правдивыми не были …и тебе нечего больше сказать, так буду молчать и я. Из ничего сотворю тишину, так как не над чем больше рыдать… Есть ли мне над чем? Я шел к дому, смотрел по сторонам, и почти видел холодный пар изо рта прохожих. Такой солнечный день и мрачный вечер, холодный. Ее я увидел, лишь пройдя через арку во внутренний двор. «Остро кольнуло сердце» - так принято говорить в таких случаях. «Остановилось», «замерло». Нет, оно все также продолжало биться. Только я замер, смотря на ее волосы. Она еще не повернулась ко мне, стояла в своем свитере и держала в руках телефон. Лазала в ленте, или опять зависала в инстаграме наверное. Я привалился к арочному проему. Ее черные волосы всегда были немного фиолетовыми, отливали то матовым сиреневым, то темным багровым. На них редко можно было заметить другие оттенки. Их мне часто хотелось написать. Я прикрыл глаза, тяжело выпуская лед из своих легких. Снова открыл глаза. Она повернулась ко мне спиной в три четверти, я видел ее кончик носа, край накрашенных ресниц и легкие веснушки, замазанные тоналкой противного неестественного цвета. Я помню, как я смеялся, когда она стояла у зеркала и тщетно пыталась закрасить их, а я долго ее убеждал, что красивее ее веснушек, веснушек не видел. Она повернулась в профиль, я увидел изгиб ее силуэта. Она всегда казалась мне слишком прекрасной. Тонкий вздернутый нос, чистые-чистые глаза, и взгляд родной и теплый, когда она смотрела на меня. Я лежал на ее коленях, иногда шутливо утыкаясь ей в грудь, то смущая ее, то провоцируя. Ловил взгляд ее теплых глаз, а она их отводила. Иногда наклонялась поцеловать меня, и меня окутывали ее волосы, как шторка от внешнего мира. Я смотрел на нее и стоял на месте. Надо было окликнуть ее, но я не хотел. Я не спал, мой сон не мог создать ее, а она стояла сейчас передо мной. Моя Яна. Она убрала телефон в карман, напевая что-то мелодичное. Голос у нее был плох, она знала это, но никогда не стеснялась петь. И я любил этот голос. Никогда не любил его сильнее, чем сейчас. Она. Telle quelle. Я не был свободен, ничуть, я был закован, привязан, застигнут врасплох и пойман в капкан моих чувств. Я отступил назад, и понял, что хочу уйти. Моя идиллия разрушилась. Я услышал машины, рокот моторов, птиц, голоса людей, я был вырван из мыслей. - Приве-е-ет! Ну? Чего там стоишь? – Яна замахала руками, я беспомощно топтался на месте. Появилась откуда-то неловкая улыбка. Я все еще стоял на месте, смотрел на нее, даже не думая взгляд отвести. Она, фыркнув, поманила меня рукой. И я пошел за ней, на ходу доставая ключи. *** Каждый день нашей жизни мы принимаем решения, которые влияют на нашу жизнь, изменяя ее в последующем до неузнаваемости. Важные решения, неважные, глупые, самонадеянные – это дело уже десятое. С момента нашего рождения случаются решения, влияющие на нас: начиная с решений «сверху», влияющих на жизни миллионов, заканчивая нашим собственным окружением. Президент может объявить войну, ректор – сократить бюджетные места кафедры, учитель – поставить тебе двойку, а бабушка отправить тебя в магазин. Решения, принятые другими людьми, заставят и тебя решать. Ехать ли в отпуск в Азию, менять специализацию, прятать под диван страничку с дневника, покупать вареную, или молочную...? Да, не самые важные в твоей жизни решения, но посмотри дальше. Ты поедешь в отпуск, застряв в аэропорту из-за задержки рейса, нервничая, поругаешься с девушкой, а та уйдет собрав вещи. Ты не поступишь на факультет своей мечты, недобрав баллов, пойдешь в другое место, где будешь обычным рядовым сотрудником, потеряв нечто дорогое твоему сердцу. Отец найдет страницу из дневника, разозлится и не купит тебе фотоаппарат, ты так и не возьмешь камеру в руки и обнаружишь свою страсть к фотографии лишь спустя лет десять. Ты купишь вареную, и бабушка скажет, что ты сильно ей помог и «иди скорее, поцелую», будет тебя поддерживать и через три года подарит тебе старенький потрепанный дедушкин фотоаппарат. А если купишь молочную… Да, по правде, тоже самое будет. Порой наш маленький выбор на нас и не влияет. Но бывает и так, что ты взял последнюю вареную колбасу по акции, а кто-то не успел и на ужин снова сжует только старую горбушку хлеба, только если добрые руки не протянут ему другой еды…. Но это ведь уже совсем чужая история. Так или иначе, твой выбор значим, может и не для тебя, может, даже ты не увидишь его последствий, а увидев, не узнаешь, что сие натворил именно ты, но он будет иметь значение. Сейчас я стоял перед решением простым, влияющим как на меня, так и на всех. Такие решения самые простые в понимании – сразу видно, что будет (это вам не колбасу выбирать), а потому и самые трудные. Пока мы поднимались по лестнице, Яна заваливала меня кучей ненужной информации. Она недавно сдала проект по дизайну, получила незаслуженную четыре и конечно же добьется пятерки. Купила новые каблуки («ну, там, где мы с тобой недавно гуляли, магазинчик открылся, я и зашла. А там, туфелька за туфелькой и купила»), а еще натерла мозоль, что ей не нравилось. Все-таки взяла кредит «да только под такой процент, что самой стыдно». Немного цапается с Федей, но то так, мелочи, мандраж. Я понял одну простую вещь, к которой был абсолютно морально не готов. Яне не сказали, что я резко вспомнил нашу жизнь и забыл свою. Она беспечно болтала, и пока я поворачивал ключ в замке и пока ставил чай. Ставил его так быстро, автоматически, что сам не заметил, как мои руки нашли коробочку с чаем, раздобыли чайник откуда-то с полок, нащупали кружки, ложки, сахар. Я почти ее не слушал, мне так казалось, но слышал каждое ее слово, смотрел на нее задумчиво, улыбаясь, и изучал ее лицо. Оно ведь такое, как я помню. Не считая косметики, которую я всегда находил излишней. - Особо и рассказывать нечего, - после того, как я уже разлил чай по чашкам, вздохнула Яна, выдернув меня из оцепенения. - У тебя как дела? Завтра к тем театралам идешь, я тебе на них ссылку еще позавчера скинула, не смотрел? У них первый показ. И вообще, ты сегодня какой-то улыбающийся, веселый. Случилось чего? Все-таки Вадим согласился? – глаза у Яны улыбались вместе с ней такой естественной и органичной для этого милого лица улыбкой. Дружеской, искренней. Вадим согласился? Да на что? Как мне сейчас наплевать на эти вопросы. Яна улыбалась открыто, как для всех, совсем не той улыбкой, которая мне предназначалась раньше. Как она как быстро изменилась? Я смотрел на нее и хотел спросить, как ты так смогла? Почему ты счастлива? Почему вот так? Где в нашем счастье оказался я, Яна? Где ты меня забыла, почему меня заменили, за что? Вот только промолчал, вовремя вспомнив досадный факт того, что виноват во всем я. Потеряла память не она, оставив меня одного. Не она начала жить с человеком своего пола. Не она наконец все вспомнила. Виновата не она. Вся вина – на мне. И я просто решил ей ничего не говорить. Соврать, утаить, недоговорить – называйте это, как хотите. Просто притвориться, что я ничего не помню. Я улыбнулся, пряча свои вопросы где-то внутри, натягивая на себя маску приветливого, старого друга, с которым она может ночью пойти гулять, и жених отпусти, зная, что это безопасный друг-гей, которому невеста может и в жилетку поплакать, и в магазин сходить. Я натянул на себя эту роль, и она легла как выцветший тяжелый плед, полежавший на морозе. Неровно, отвратительно-пыльно, но, если не присматриваться, довольно живо, похоже. А грязь и отсутствие красок? Временно, день может неудачный. - Вот ведь, допрос устроила, - выдохнул это я почти искренне. Встал из-за стола, нащупывая в кармане телефон. – Дашь пару минут, я сейчас. - Эх, ну ты как обычно, - Яна потянулась к кружке. Оставив ее наедине с чаем, я быстрым шагом направился в ванную, тут же усаживаясь на бортик в ванной, достал телефон. Whats app был на телефоне и быстро открылся, слава смартфонам и домашнему вай-фаю. Я бегло осмотрел диалоги. Гриша, Людмила Прокофьевна, Вадим... вот! Глаза забегали по сообщениям. 11/06/15 «Яна: Привет, мы можем встретиться? Яна: только давай я к дому подъеду Яна: к твоему Яна: ты меня у Феди с этими дворовыми закутками не найдешь Вы: Хорошо» 10/06/15 «Яна: кстати как там с…? Вы: Никак Яна: ну Яна: не томи Яна: ну что Яна: нуууу Яна: я умру Вы: Ян, он сказал что подумает Яна: жду тебя на водку Вы: я не пью Вы: и там Федор Яна: сегодня можно Яна: пусть идет нахуй к друзьям» 08/06/2015 «Яна: какие планы на сегодня? Вы: Мы идем к Заре Яна: Охх Яна: ну ладно Яна: Плак-плак» Немного подумав, я нажал на смыв унитаза и включил воду. Не знаю, зачем мне вся эта конспирация, но тем не менее. Пролистал диалог еще чуть выше. 07/06/2015 «Яна: пойдем с тобой в театр Вы: А не заскучаешь? Яна: там студентики, почему нет? Яна: буду палить молодых и красивых «…» так и не заскучаю Вы: Потащишь с собой федора? Яна: нуууу, возможно, а что? Вы: Он меня не любит Яна: да брось! «…» Все хорошо будет Яна: Вот ссылка (ссылка). Ждем тебя с нами…» Нашел. Кликнув на ссылку, я перешел на сайт театрального университета. Яна была права, ставили постановку второкурсники, причем, какой-то артхаус по Ван Гогу. Что же, можно поговорить об этом, уж про Ван Гога мне есть что вспомнить. Торопливо убрав телефон, я умыл лицо холодной водой. Я все еще был растерян, но уже ловил себя на том, что хочу всю мою жизнь обратно. И Яну обратно. Только вот она счастлива. И в голове от таких мыслей начинался разбой и сабантуй. Тараканы не могли принять того факта, что Яна счастлива без меня. Мотнув головой и устроив тараканам внештатное землетрясение, я пошел на кухню. Судя по сообщениям, мы общались довольно часто, став хорошими друзьями. Она звала меня в театры, спрашивала, как у меня дела. Даже интересовалась моей жизнью. Может быть, даже несмотря на то, как ей было тяжело, она решила быть рядом. Сейчас не время говорить ей обо всем. - Вот и ты, а я уже думала, тебя похитили, - Яна уже подливала себе чай. Я заставил себя усмехнуться. На секунду взгляд пробежался по ее лицу. Любовался бы тобой весь вечер, Яна, только бы лежал и любовался… - Скажешь тоже, - я покачал головой, отворачиваясь. - Ну так? Как насчет театра? - Да не знаю на самом деле, - мои мысли действительно метались в поисках ответа. С одной стороны, я проведу с ней время, может быть смогу понять, что мне сделать, а с другой меня занимал вопрос, как легко я могу выдать себя нечаянно, что-то такое сказав, или сделав. Она хорошо меня знает, увидит фальшь быстро, если мы надолго останемся вместе. – Знаешь, меня не очень интересует артхаус. Я предпочитаю что-то… - Классическое! – В искреннем возмущении Яна закатила глаза. Я кивнул, виновато улыбнувшись. – Ну вот, художники, что с вас взять! Некоторые этот артхаус создают и им бредят, а другие и от легкой абстракции нос воротят. Консерватор! – Вдруг лицо Яны стало хитрым. – Хотя… Как там все же? - Что? - Он согласился? Я конечно понимаю, что это не такой уж важный вопрос, но все же? Я не понял ее вопроса от слова совсем. Речь шла о Вадиме, это точно. Все вокруг меня говорят о нем. Наверное, потому что я сам так говорил. Итак, на что он согласился? В мире существует бесчисленное множество вопросов, на которые можно согласится. Я мог предложить перестелить паркет, уехать на Кубу, пойти на курсы, пригласить его в ресторан. Неважных вопросов много. - Не дал ответ, - наугад ляпнул я. Она кивнула. - Да, но это мелочи жизни. Как-нибудь уже договоритесь, - Яна снова улыбнулась этой дружеской улыбкой, которая уже немного огорчала меня. Я дурак, но, как бы я хотел снова увидеть ту улыбку. С хитринкой в глазах, хищную и яркую. Ее разные улыбки, предназначенные только мне. – О, кстати, ко мне приедет тетя Марина, ну, ты ее, наверное, не помнишь… Остаток вечера мы говорили о ее родственниках, она заново рассказывала мне ее родословную, которую я итак примерно знал. И тетю Марину я помнил, но я молчал и слушал ее голос, кивал ей, смеялся, смешил. Мы так просидели до десяти, успев и помыть посуду (найти, где что, мне снова помог мой таинственный «автопилот»), и обсудить творчество Ван Гога, и ее жениха. Последнее было особенно больно и неприятно, но я говорил, и узнавал все, стараясь не выдать себя. В десятом часу Яна упорхнула веселая и счастливая, чмокнув меня в щеку и даже не подозревая, какой пожар разожгла в моей душе и какое пепелище там осталось.

***

Ненависть существовала всегда. Задолго да нас, в наше время, да и после нас существовать будет. Если вдуматься, она является своего рода барьером, ограничителем для твоих мыслей и для твоих поступков. Большинство ярых гомофобов, как правило, являются латентными гомосексуалами, то есть людьми, имеющими неосознанное, скрытое влечение к людям своего пола. У таких людей «латентная гомосексуальность может впоследствии стать явной, но может так никогда и не проявиться». Почему же она не проявляется? Что ограничивает проявление влечения к людям своего пола? Ненависть. Если ты что-то ненавидишь, ты отвергаешь это. И может быт, ненависть, это не так уж и неправильно? Когда я перестал ненавидеть, я изменил свое отношение, я изменился сам. Так может не так уж гомофобы и не правы? Может быть такое толерантное отношение – это плохо? Латентный гомосексуализм перерастает в открытый, люди принимают себя, а, как говорил Фрейд, все люди от природы бисексуальны. Значит ли это, что наше лояльное отношение к гомосексуальным отношениям служит толчком в сторону гомосексуального общества, изменению ценностей от и до? Энтони Берджесс описывал общество такого типа в своей книге «Семя желания» (оно же «Вожделеющее семя»). Общество, в котором неимение детей поощряется, гомосексуальные связи помогают продвижению по карьерной лестнице, а рождение детей строго ограничивается законом. Читать эту книгу во многом жутко. И во время прочтения ты думаешь о том, а не происходит ли это с нами? Вдруг мы, такие толерантные и мягкие, выступая против ненависти, сами заводим себя в тупик? Нет. Если поразмыслить подробнее, видишь разницу. Данное общество стало таким не просто так. Изменения были вызваны нехваткой ресурсов, а пропаганда гомосексуализма – попыткой ограничить увеличение численности населения Земли. Мы не идем по этому пути, мы не испытываем таких проблем с перенаселением. Возможно, лишь «пока что» не испытываем. Может быть, наше безумное общество потребления нас само и погубит? Загрязнения, перенаселение, нехватка природных ресурсов… Может быть это и приведет нас к мрачному будущему Берджесса? А может быть к тому же нас приведет и отсутствие такой простой вещи, как ненависть…? Может быть, сейчас, читая это, вы не понимаете меня, моих рассуждений. А я просто пытаюсь понять, как же вышло так, что я любил мужчину и был с ним счастлив? И все мои рассуждения могут быть вам непонятны, неприятны хотя бы потому, что вы редко смотрите с другой стороны, редко думаете об этом. А может быть я не прав и просто слишком устал. Я лежал и думал обо всем довольно долго, перебирая одну мысль за другой, то ласково притягивая одну к себе, то отталкивая с недовольством любовника, узнавшего об измене. Это были не девушки, не нежные и легкие мысли, а коршуны и ястребы. Я долго с ними боролся, но это поднадоело. Был двенадцатый час, Вадима еще не было. Я приподнялся, окинув взглядом комнату. И понял, что не представляю, где и что лежит. Наверняка, тут везде есть мои вещи, как и его. Сон не шел. И я решил, что все-таки должен разобраться, где и что лежит. Комната не так уж изменилась со времен того, что я помню. Она была такой же прямоугольной. Стол и стул стояли боком к окошку. Рядом стоял мой мольберт. Параллельно столу, у стены, стояли шкаф и два комода по бокам. Над комодом поближе к двери поблескивало зеркало, отражая мое невыспавшееся лицо и отчасти мое сидящее на кровати тело. Рядом с кроватью стояла тумбочка. По таким вещам и не скажешь, что прошло много времени. Изменились обои, это я заметил, только очнувшись тогда. Появились чужие вещи в том шкафу, где раньше все было моим, а потому и не занимало много место. Ноутбук на столе, какие-то файлы на полочках над столом, гнездящиеся рядом с моими книгами. Они переносили соседство спокойнее, чем я. Поменялось освещение: появились две лампочки над кроватью. Видимо, для чтения. Я ведь давно хотел их сделать. Я ли сделал? Приподнявшись, я размял затекшее тело и отправился исследовать комнату. Не пойми от чего мне было важно найти мои вещи. Я открыл комод под зеркалом. Он был таким же потрепанным, каким я его помнил. В первом же ящике обнаружились документы. Мои и его, в одной папочке. Их я рассматривать не стал. Мельком заметил лишь загранпаспорт, неожиданно вспомнив, что раньше у меня его не было. И увидел старые фотоальбомы. Мой был одним из четырех. Я потянул наугад за незнакомую обложку. Мой или его? Как оказалось, наш. Потому альбом быстро вернулся на место, а ящик сам собой захлопнулся. Во втором и третьем ничего интересного не обнаружилось. Какие-то провода, папки, коробочки, тетради, явно принадлежащие не мне. Потому, в виду неимения более ящичков для изучения, я перешел к шкафу. Шкаф-купе был разделен на два отсека. Левый – с рубашками и костюмами, под которыми ютились коробки с обувью, правый – с четырьмя полочками для одежды. Бегло осмотрев вещи, я тут же понял, где мои вещи и мои полки. Мои были в полном бардаке. Собственно, одеваясь с утра, я только добавил беспорядка. Секунду поразмыслив, я начал складывать все аккуратно, на ходу доставая грязные вещи. Многие были в красках, одна рубашка была заляпана красным дерьмовым акрилом – он стал почти багровым и трескался. Единственное, что изменилось в моей одежде – стало больше ярких рубашек, которые я люблю. Я стал носить цветные вещи, нашел довольно много старых, темных, но большую часть одежды я скорее не помнил. Тем временем желание прибираться исчезло на третьей полке. Дошел до ванны, кинув вещи в стирку, и вернулся к своему расследованию. Самым интересным оказался мой комод, до которого я смог добраться лишь после того, как отодвинул мольберт и заляпанную маслом табуретку. За левой дверцей нашлось много тетрадей с учебы. Они лежали в относительном порядке. На нижних полочках лежали носки и прочее необходимое. А за правой нашлись и старые скетчбуки, альбомы, тетради, которые я собирал с начала старшей школы. Эта полка не была до конца заполнена, но зато выглядела прибрано и аккуратно. Заглянув на нижнюю полочку (это я смог сделать, лишь согнувшись в три погибели), я обнаружил коробку, рядом с которой лежали кисти, гуашь, акварель, мастихин, словом, все, что я помнил. А вот эту коробочку я не помнил. Я выудил ее из шкафа. Коробочка была из-под обуви, довольно потрепанная. Не выглядела особо примечательной, так что сначала я решил, что храню там что-то вроде угля или сангины, но содержимое было совсем иным. В коробке лежали фотографии, билеты, какие-то листовки. Это было довольно странно, брать в руки фотографии себя самого, которых ты не помнишь. Я стоял на фоне какого-то залива и улыбался. Фотография не была подписана, я не мог определить, когда это было. Отложив фото, я потянулся к билетам. Это были билеты на самолет. Во Францию… Я был во Франции. Черт возьми. Неужели это действительно было? Торопливо я нащупал какую-то листовку. Она была на французском! Все детство я упрашивал маму съездить со мной во Францию, на ее Родину, показать мне места ее детства, о которых она так тепло говорила. И я побывал во Франции, быть может, даже там. Хотя, не думаю, что именно там. Я ведь не помнил ни про свою маму, ни про те улочки, о которых были все сказки моего детства. Я отложил билеты и листовки, чувствуя легкую горечь. Фотографии с Вадимом я старался не рассматривать, а быстро убирать в сторону, так было проще. Нашел еще пару фотографий с Гришей и непонятной рыжей девчушкой. Зачем я их хранил? А черт его знает. Были еще зарисовки, многие из которых были подписаны датами, которых я не помню. Были и зарисовки Парижа, и портреты Вадима. Больше ничего в коробке не было – на деле она оказалась полупустой. Вот она, моя жизнь. Telle quelle. Какие замечательные события происходили в ней. Как счастлив я был, пока не вспомнил своей прежней, такой счастливой жизни, которой больше нет. Голова снова заболела, и я закрыл коробку обратно. Уже собираясь поставить коробку на место, я заметил еще две фотографии, которые лежали на том месте, где та и стояла. На первой фотографии был изображен мой отец и мама. Папа. Фотографию эту я помнил. Я сделал ее в детстве, а вот когда распечатал, я не помню. Что же случилось с ним? Как у него дела? Все ли у него хорошо? Видел ли он меня после амнезии? А может быть, сам встретился с ним? Появилась и другая мысль, от которой в животе что-то нехорошо сжалось. Знает ли он о моей связи с мужчиной? Вторая фотография была не лучше. Яна и я. Она целует меня в щеку и делает селфи. Сердце екнуло. Поставив все на место, я убрал фотографию родителей. Фотографию Яны зачем-то взял с собой. На ватных ногах дошел до кровати и лег. Еще долго лежал, завернувшись в одеяло с бешено-бьющимся сердцем. В голове была Яна. Заснул я незаметно, просто провалившись в мысли до конца, как проваливаются под толстый и тяжелый лед. Я бежал по заснеженным улицам, всюду раздавались выстрелы. В моей руке была чья-то рука, но ее обладателя не было видно. Мы шли по снегу, переставляли ноги, забираясь на сугроб. В лицо подул ветер, и я едва не выпустил доверенную мне руку. Чей-то силуэт шел впереди. Я опирался на перила, была только одна мысль. «Идти дальше, дальше от пулемета». Отвратительный скрежет напоминал линии электропередач. Мы все взбирались на сугроб. - Нет, стойте! – мой собственный крик затормозил нас. Я не мог понять, в чем дело, но мы стояли слишком высоко. – Мы идем обратно и обходим по другой дороге. Со мной никто не спорил, мы шли. Все только странно смотрели на меня, рука из моей руки исчезла. Рядом появился кто-то другой. Мы дошли до странного лифта, его двери захлопнулись прямо у нас перед носом, но мы уже вошли. Я непонимающе уставился на кнопки. Сто семнадцатый, пятьдесят третий, девяносто восьмой, триста тринадцатый, двести двадцать первый этажи. Лифт выглядел трухляво, но кто-то уже нажал на кнопку. И мы с Яной остались одни. Мы уже сидели на чем-то вроде снежных диванов. Лифт остановился, чувство невесомости в животе не исчезло. Запах Яны был здесь, и сама она смотрел на меня, оживленно рассказывая про ее новые рисунки. А я их уже видел, почему-то видел и ее пустую группу в контакте, и ее друзей. Больно укололо это, но она тихо шептала мне на ухо, и я улыбнулся. Смотрел на ее волосы, слушал, вдыхал ее запах вместе с прозрачным светом этого места. С губ сорвался мой тихий шепот: - Ты все равно моя, Яна, - тихий неузнаваемый мой печальный голос. Я улыбался грустно, смотря на нее, ласково, нежно, гладя по щеке одними глазами. Мои слова окружили ее, накрыли покрывалом. Но она сдернула его, помотав головой. - Нет, Андрей, - она улыбалась грустно, но говорила четко, жестко. – Уже нет. Я коснулся ее руками, закрывая глаза, притянул к себе. Моя, все равно моя. Она вот тут, рядом, мои руки скользят по ее телу, густой запах обволакивает, ее руки скользят по моему. Я опять пьяный и все горит, тело горит. Я сам горю, пропуская ее короткие волосы сквозь пальцы, целуя жесткие скулы. Ее руки сильные, непривычно ласковые, совсем без маникюра. Губы будто изменились, другие. Я подминаю ее тело под себя, она отвечает. Неподатливое тело следует за мной, я беспорядочно целую его. Целую его губы, пробегаю по шее, он целует меня в ответ. Я открываю глаза и вижу, как он тянется ко мне, чтобы поцеловать, отвечаю, смотря во внимательные и любящие карие глаза Вадима. Мы оба голые, он лежит подо мной, я смотрю на него растерянно, отстраняюсь. - Что... Яна…? Меня притягивают к себе, возбуждение не отпускает меня, каждый изгиб тела заставляет продолжать. Он красивый, теплый. Его тело отвечает на каждое движение, вздрагивает, когда я начинаю двигаться. Я вижу мираж женских губ, но прогоняю его. Меня снова целуют, тело подо мной вздрагивает и гортанно стонет… Хлопает дверь. Я открываю глаза, уставившись в потолок. На лбу испарина. Вадим разувается и идет на кухню. А я лежу на влажной постели с чертовым стояком.