Mneme

Большинство имеет совершенно четкий стереотип относительно мужчин. Спроси почти любого человека, особенно наш «прекрасный пол», любая скажет тебе: «Стойкий, сильный, не плачет ». О, да, наше особенное русское: «Мужчины не плачут». Потому и умирают молодыми, собственно говоря, но кого это волнует. Сильные не плачут, слабые никого не защищают. Стереотипы, голимые, так любимые нами. Даже если вы гордо заявите, что для вас стереотипы пустой звук, я все равно вам ни за что не поверю. Подсознательно, эти установки, данные с детства, всегда есть. Ни раз еще вы услышите такие фразы: «Мужчина должен уступать», «Девочек обижать нельзя» и так далее и тому подобное. Редко кто задается вопросом, а должен ли он на самом деле? И кому мужчина должен уступать? С чего он вдруг обязан? И многие живут, руководствуясь этим сомнительным «кодексом чести», мня себя рыцарями, героями, английскими джентльменами с утонченными манерами. На деле же, упускают свои шансы в жизни, уступая повзрослевшим девочкам, не обижая никаких женского пола крыс, вытирающих об них ноги. Мужчина все стерпит – это же наше правило. Некоторые даже порой отдают себе отчет, что что-то в этом правиле все же не так, но это их жизненное кредо. Невозможно не следовать тем правилам, которые единственные остались перед тобой. Ведь любимую работу увели, жена-тиран уже подчинила все их существование служению себе любимой, постоянно агитируя возгласами в духе: «Ты совсем меня не любишь?». Конечно же я утрирую. Это же лишь гиперболизированный пример стереотипа, въевшегося в нашу жизнь. Себе же я отдаю отчет, что моя голова полна стереотипами, как книгами, разложенными на полках. В моей библиотеке отдельные сборники с общим названием: «о мужчинах», со всем вышеизложенным и более того, отдельный сборник в восьми томах о женщинах, с поэтическими названиями «Место женщины на кухне», «Женская логика» и другие. Есть и книги об учителях, о России, об американцах, шотландцах (обязательно в килтах!), британцах, неформалах, геях и всем прочем. Потому я и могу отличить свои шаблонные мысли от чужих. Насчет пункта «о геях» я сейчас, кстати, вообще уверен не был, но думать об этом не хотел. В общем и целом, вся моя пламенная речь сводится к одному выводу: стереотипы, что нас окружают, говорят в нас до сих пор. И заглушить их очень и очень сложно, особенно для российского обывателя. Меня бы вы, пожалуй, сочли сейчас трусом, а особы женского пола, о коих говорилось выше, лишили статуса мужчины. Сейчас меня это мало волновало, если честно. Я сидел в машине Вадима и нервно крутил в пальцах карандаш. Может быть, меня и можно назвать трусом, но в университет я возвращаться не хотел. Здесь, под надежной защитой железа и стекла мне было гораздо спокойнее. Пожалуй, я больше и не вернусь туда. Мои решения были быстрыми, но не четкими. Я и сам понимал, что все лелеемые мною планы побега – глупость. Перевод на другой курс – такая же абсолютно бесперспективная идея. Я рисовал, мне нравилось то, что я рисовал, и уходить я не желал. Не из того, чему посвятил всю жизнь. Вадим стоял снаружи. Он курил, и я догадывался, что теперь сигареты станут его пагубной привычкой. Подарил эту привычку я, лишив его любимого человека, хотя для меня это было «становлением собой», впрочем, теперь есть два меня, и одного я не могу вспомнить. C'est la vie, как говорится в любимом мною французском. Хотел бы я не дарить ему таких подарков. И не просить о помощи, хотя просил и не я. Вадиму позвонил Гриша. Он приехал через полчаса. Это было довольно быстро, учитывая, что последние два месяца он каждое утро мотается в офис на другом конце Питера и доехать сюда для него не такая уж легкая задача. Я не хотел его вмешивать и ничего ему не рассказал, пока мы шли к машине. Он догадался сам – я прихрамывал. Видимо я не так уж удачно упал на пол после удара в живот. Вадим ничего не сказал, но я привык быть внимательным. Нам не раз говорили: «Художник должен видеть и запоминать все, что может быть нарисовано». А выражение, промелькнувшее на его лице, идеально подходило мстительному герою-любовнику с картины. Вадим быстро закрылся, но в памяти у меня остались его сжатые губы и сухой яростный взгляд. Всего доля секунды, но меня опять больно кольнуло его заботой. Мне все еще было трудно принять, что мы вообще были вместе, а его опека сейчас более досаждала. Яну я увидеть хотел гораздо больше, но принести боль новому…знакомому я не решался. Гриша по моей просьбе не стал ничего рассказывать. Лишь позвонил и попросил забрать меня из университета. Он теперь тоже все знал. В момент своей слабости я не мог просто замолчать. Я выложил ему все, от момента моего пробуждения на этой пыльной лестнице, умолчав лишь о друзьях, требующих непонятную запись. Пусть я и догадывался, о чем они, на деле я просто понятия не имел где это пресловутое аудио нужно искать. Гриша держался молодцом. Слушая мою исповедь, он лишь молча кивал, не перебивал и не задавал никаких вопросов, что и было, на мой взгляд, лучшей стратегией. Он начал говорить лишь после того, как я закончил, да и то ограничился лишь парой задумчивых реплик – далее следовали утешения и подбадривания, и ответы на мои вопросы. «…все в том же пыльном коридоре, среди полиэтилена, мы сидели двумя одинокими тенями на лестнице. Гриша молчал после моего рассказа. Я тоже молчал. Говорить абсолютно не хотелось. Я понимал, что только что лишил парня друга, которым я за то время стал, но все уже было сделано. Монетка брошена, ничего не попишешь. Слезы я давно стер. Теперь было даже стыдно за свою истерику. Хотя почему мне должно было быть стыдно? Я не звал его сюда, не просил его о помощи. Он пришел сам. Не моя вина, что он вляпался в эту историю – так повторял я себе. В глубине души я чувствовал себя глупым, еще больше – беспомощным. Лекарства от моих мыслей, увы, не было. Боковым зрением глянув на Гришу, я углядел лишь телефон, убираемый им обратно в сумку-портфель. Парень секунду подумал, потом повернулся ко мне. - Ты ведь думал, что я обижусь и снова стану тем, кого ты видел… Кого ты помнишь? – Я медленно кивнул, настороженно оглядывая его лицо. Гриша не улыбался, лицо его, однако, и печально не было. - А разве нет? Мой осторожный вопрос вызвал у него улыбку. Гриша покачал головой. Как ни странно, я немного расслабился. Я мог больше не пытаться понять, о чем он говорит, ответить так, как он наверняка ожидает. Теперь можно было просто честно признаться, что память отказывается напоминать мне о данном событии. Это принесло некое подобие облегчения. И вопросы я мог задавать, не таясь. Гриша понял мое состояние даже лучше, чем я, и ободряюще улыбнулся. Сейчас я уже не думал о том, как я мог начать с ним общаться. Я осознал, почему могло меня к нему потянуть. (Пришло время выставить в библиотеку стереотипов новую книгу. Бестселлер «Неформалы и почему я думаю о них плохо»). Рыжий патлатый и неуправляемый Гриша, умеющий говорить голосом диктора из ускоренной радиорекламы, стихийное бедствие и ходячая угрюмость, скрытность – как я думал, вернее помнил , был на деле душой компании и крайне обаятельным парнем. Его улыбка действовала на меня как лошадиная доза валерьянки на кота, и в данный момент это было прекрасно. - В первый раз ты обратил на меня внимание, когда ты только лишился памяти, тебя за ручку к друзьям привела Яна, надеясь, что ты что-то вспомнишь. Это было даже не в университете – в кафе рядом, почти весь поток там сидел на обеде. Твои друзья были растеряны, ты был растерян еще больше – я всегда это вижу. Вы пытались как-то говорить, но я то и дело слышал, как диалог прекращался, - я слушал очень внимательно. Боясь пропустить и слово, я стал дышать тише. Это было важно, пусть я и не считал, что он говорит обо мне – поправить его я таки не решился. – Когда я пошел домой, за столом тебя уже не было. Ты оказался у выхода. Нервно топтался и пытался поджечь сигарету, но у тебя не получалось. У нас состоялся весьма забавный диалог, - Гриша улыбнулся, вновь осветив пространство вокруг. Я слушал, слышал и слушал. Это было интересно, его голос успокаивал, а улыбка вновь становилась моим седативным. - Я подошел к тебе и известил о том, что никогда не видел ранее в твоих руках сигарету. Ты усмехнулся и заявил, что ты – теперь не ты, а жизнь у тебя чище листа типографской бумаги. Излил мне душу, как сейчас. Мы много говорили, а в итоге ты ночевал у меня на кровати соседа в общежитии. Ты не хотел возвращаться туда, куда тебя все посылали. Да и вообще, говорил о них как о незнакомцах, не вызывающих у тебя симпатии. Я же у тебя симпатию тогда видимо вызвал. Хоть и был с черными волосами, пирсингом и вульгарной кофтой «Death is my way». Тебя не отпугнули даже ссадины на запястьях, хотя ты на них часто пялился тогда, - рассказ Гриши давал какой-то отклик в душе, но пока я не давал себе труда разобраться, что там такое ёкает. - По закону жанра мы напились, ты убеждал меня выкинуть ту паршивую кофту, я хотел закорешиться, а мой сосед хотел убраться подальше, что он и сделал. Следующие несколько дней ты ночевал у меня на раскладушке, сидел со мной в институте, ходил в кафе и заново знакомился с преподавателями. Лишь через неделю ты переехал к себе. - А ребята? – невольно я все же его перебил. Гриша не огорчился. - Ты заново познакомился с ними, но особого комфорта ты уже не испытывал, только Василий был тебе приятен, насколько я помню, - я кивнул. Гриша посмотрел на меня в духе; есть еще вопросы? Я помотал головой. Он продолжил. – Ты распрощался с прежней жизнью, стал немного другим. А я распрощался со своей – во многом благодаря тебе. Вадима ты встретил… - На чей-то попойке? - Ага, типа того. На следующий день после этого ты сказал мне, что не знаешь даже, какие у тебя были убеждения раньше, а потому не представляешь, как тебе общаться с геем. Мы много говорили на эту тему, но ты не мог перебороть себя и ответить на его приглашение пообедать, хоть это была и дружеская встреча. И тогда мы заключили пари, - я застонал, Гриша усмехнулся. Так вот с чего все началось. – Ага. Это было очень весело. Пари предложил ты. Согласился пойти, если я перестану красить волосы и цеплять на себя по твоим словам «тупые свитера». Мы договорились, что отныне я перехожу на свитера «умные», а ты спокойно идешь к Вадиму и дружишь с геем. Да, рассказ меня не удивил. Это было странно, но весьма в моем духе. На спор я мог сделать что угодно и такие «договоры» были мне привычны. - А через месяца два ты заявил, что по моей вине втюрился в парня. Я, уже без жуткого грима и черных волос, в свою очередь парировал тем, что из-за твоего спора у меня завелась девушка и вообще сам ты виноват. Терзался ты недолго. В мае вы начали встречаться. Я кивнул. Да, все сходилось. То же самое мне говорил и Вадим, в объяснениях уже не было нужды. - То есть ты не обидишься? – Гриша вздохнул. Я занервничал. Все же ему от этого больно? Так же, как и Вадиму? Хотелось бы надеяться, что нет. - Как сказать. Я не рад, что ты не сказал мне сразу, но с другой стороны я вроде как понимаю, что на твоей памяти ты даже имя-то мое не знаешь, - я украдкой глянул на него. Вообще-то его имя тут же всплыло у меня в голове при первой нашей встрече, но собственно может я узнал его от кого другого. – Мне нет резона на тебя обижаться, да я и не буду, так что все в порядке. Ты мне и так... очень помог, - его глаза немного потеплели. – Познакомил меня с Огоньком, выудил из неформальной лабуды, которой я тогда обвешивался. Знаешь, у меня не настолько короткая память, чтобы я забыл это. Так что, - он посмотрел на меня твердо, - можешь на меня рассчитывать. И еще… Скоро приедет Вадим, скажу Железному Марку, что тебе поплохело...» Так и закончился наш диалог. Гриша отправился на занятия, вручив меня Вадиму, а я пошел с получателем к машине. Вадим долго курил, периодически кашляя. Его горло не привыкло к дыму, но он будто вознамерился задохнуться им. Я терпеливо ждал. В конце концов прохладный летний день загнал его в машину. Он уселся рядом со мной, напряженно постукивая по рулю. - Если ты не занят, может… - Если уж так все, может… - … пообедаем? – синхронно закончили мы вопрос. Я усмехнулся, Вадим тоже выдавил улыбку. Обстановка разрядилась. Мы поехали искать ближайшее кафе. *** Воспоминания всегда напоминали мне старую и романтичную виниловую пластинку или DVD диск, если излишняя романтика вам осточертела. При покупке чистая, отполированная поверхность манит к себе. Ты можешь записать на него все что угодно, и пересматривать его раз за разом, наслаждать записанным – прямо как воспоминаниями. Так же, как и наша память, диск имеет свойство затираться, теряя целые отрезки сохраненной информации. Однако же в случае воспоминаний, некоторые из них остаются такими же яркими и не затёртыми лишь потому, что мы часто думаем о них. Но и такая память уходит. Я не имел затертых воспоминаний, когда потерял память в первый раз. Мою потерю воспоминаний можно сравнить лишь с резкой заменой диска в видеопроигрывателе. И его заменой на новый чистый. И я заново заполнял его, добавлял и записывал информацию. Но диски снова сменили. Мне дали старую информацию, лишив новой. Пожалуй, знай я того, кто пользуется проигрывателем, я бы набил ему морду. - Что будешь? – я пялился в меню, наверное, уже минут десять. Заведение казалось смутно знакомым, и я отчасти копался в памяти в поисках этого места. Нельзя сказать, что я так хотел найти ниточку к своим воспоминаниям. Безусловно, мне хотелось понять свои поступки, свои выборы, благодаря которым я вновь оказался здесь. Я, как тот прошлый я, со старым диском. Устаревшим и не обновляемым в течение нескольких лет. - Так как? – я оторвал глаза от меню, глянув на моего собеседника немного растерянно. Меня настораживал его вид. Вадим был напряжен, собран и натянут, как струна. И взгляд его был больше нервным, нежели расслабленным. - Сейчас-сейчас, - пробормотав тихо, я вновь уткнулся в меню. «… - А это твои друзья, - женская рука потянула меня тихонько в сторону столиков. На меня неуверенно смотрели несколько пар глаз…». - Андрей, там официантка… - Ммм… Я буду… - Я помотал головой и ткнул в меню, поворачивая его к Вадиму. – Вот это. - Уверен? - Да я... – Голова немного кружилась. «…Это Лев…. Вася…». – Я уверен… - Точно? – встревоженные глаза косились на меня, я зажмурился. Голову сдавило огненным обручем. - Здравствуйте, меня зовут Оксана и я ваш… - Да-да, - я вскочил, посмотрев на Вадима, выдавил улыбку. – Я сейчас приду, - повернувшись, я быстрым шагом направился к туалету. « … - Прости я… едва тебя знаю. А их вижу впервые, - кажется, это был мой голос. - Нет, ты просто пока не вспомнил! – женский голос», перед глазами проплывает смутный силуэт лица и исчезает. Мир перед глазами становится живым пластичным, извиваясь как змея. - Стой, а ты уверен, что ты это будешь? – Зов Вадима остается без ответа. Я хватаюсь за ручку двери, вваливаясь в довольно чистый туалет. Реальность кажется зыбкой, и я проваливаюсь в нее, пытаясь удержаться за раковину. Она жалобно скрипит, но держит меня, держит реальность, беснующуюся вокруг меня. « - Послушай, я вряд ли вспомню что-либо, не нужно. - Нет, постой, - женщине больно.» Я ныряю в раковину, погружаюсь в воду, делая ее все холоднее. Силуэты в воде осуждающе смотрят на меня, что-то говорят мне. Пальцами цепляюсь в виски. Выныриваю. « - Из-за тебя… у меня… проблемы! – чьи-то крики и слова смешиваются.» У меня болит голова, нестерпимо. Вода не спасает меня, я могу лишь утонуть, но это озеро слишком мало, а блики на зеркале вводят в транс, я погружаюсь в ледяную воду снова, она начинает жечь. Тяжело втянув воздух, вновь отправляюсь под воду. « - Пожалуйста, хватит… Я.. мне просто нужна была…». Снова и снова крики в голове, я становлюсь водой, вода стекает по моим щекам, мои глаза – водопад, мои щеки – камни. - Оставь меня! – крик вырывается и груди, я снова становлюсь собой. Потерянным и помятым. Я сижу на чистом полу и тупо смотрю вперед. На щеках мокро – это вода. От слез ли? Противный ком в горле поддакивает мне. Смотрю на стену напротив, машинально замечая график уборок. Мне повезло, пол относительно чист – уборка была каких-то минут пятнадцать назад. Так же машинально я отмечаю и свое тяжелое учащенное дыхание, мокрые рукав рубашки и воротник, капли стекающие по шее вниз. Полотенца тут естественно нет, а если бы и было, я бы не рискнул им довериться. Я поднимаюсь с пола. Раздается стук. Черт, Вадим. Его я сейчас отчего-то видеть не хотел. Выдохнув тяжело, я открыл дверь. На меня таращился незнакомый мужик. Кажется, это был охранник. Я нервно усмехнулся. Голова пульсировала. - Вы в порядке? - Да, - постарался посерьезнеть, но вышло не очень. Охранник заглянул в туалет и успокоился. Я ведь кричал – подумал я. – Все в порядке, с бывшей ругался – докучает сильно. Охранник наконец расслабился. - Понимаю, по-мужски понимаю. Ну, - он неловко пожал плечами. – Удачного вам дня. - Благодарю. Мы разошлись. Вадим нервно смотрел на меня. Отсюда я видел его лицо тремя пятнами цветов – освещаемая часть была холодной из-за света, тень была теплой и рефлекс от совсем светлой стены, очерчивающий кадык и скулы. Но настроение и немой вопрос я все же уловил. Встряхнувшись, я побрел к нему. Вадим смотрел на меня все также, но сейчас, я бы сказал, к его эмоциям прибавилась тревога. Я уселся на мягкий диванчик. Я чувствовал, что сейчас меня закопают в вопросах. На них я отвечать не хотел. Не было и желания рассказывать о странностях в моей голове. Еще чего доброго сдадут, куда положено как раз в таких случаях. Но так как защищаться мне, собственно, было нечем, я быстро решил, что лучшая защита – это нападение. - Чего такой нервный? – Вадим, уже вдохнув порцию воздуха для вопроса, немного растерялся. Потом внимательно посмотрел на меня. Я выразительно приподнял бровь, запоздало отмечая, что не помню этого умения. Вадим вдруг усмехнулся. Моя бровь поднялась повыше – как видно, ей хотелось быть поближе ко всему остальному семейству волос. - Просто… - Начал было мой собеседник отвечать на вопрос, возникла официантка – Оксана. - Il est temps, - пробормотал я, фыркнув. - Ваш заказ – кофе и холодный чай, - официантка шустро выставила на стол красивую кружку-банку с чаем и ароматный кофе. Я тут же сцапал себе чай. Выглядел он крайне эстетично. Я хотел зарисовать его, но вспомнил, что оставил блокнот в машине. Немного погрустив, я все же решил, что выпитый чай ничуть не хуже зарисованного и притянул к себе трубочку. Вопросительно глянув вновь на владельца шикарного вкуса (такой чай мне заказать мог только человек именно с таким вкусом и никаким другим), я продолжил потягивать чай. - Знаешь, а я ведь почти месяц учил тебя приподнимать правую бровь, - все же усмехнулся он. Я поперхнулся чаем, но быстро взял себя в руки. - А нервный-то почему? – во мне играло не любопытство, скорее корыстный интерес. Если Вадим нервничал, потому что я рядом, лучше бы мне не заставлять этого в принципе неплохого парня мучиться – садистом я никогда не был. - А ты почему заплаканный? – я впал в ступор. - Один один. Мы замолчали. Было неловко, но никто из нас не собирался отвечать на вопрос как минимум первым. Нас спасла официантка. - Один салат Цезарь и рыбный суп. Передо мной поставили рыбный суп. Я беспомощно посмотрел на него, от одного запаха мне стало дурно. Рыбка из супа, не имея не глаз, ни лица, смеялась надо мной. Я сглотнул. Да, это была величайшая глупость в моей жизни. Я бы хотел отказаться, но я догадывался, что отдать суп обратно официантке никак нельзя, а деньги есть деньги. Собравшись с силами и скорчив мужественную рожу, я взял в руки ложку и хлеб. С видом последнего героя, я посмотрел на рыбу. Вадим не выдержал и громко заржал – по-другому назвать это было невозможно. Я посмотрел на него беспомощно. Ну вот и что теперь делать? Быстро, чтобы не передумать, я погрузил ложку в суп. - С-стой ты… Ахахах… Упрямец, - он потянул тарелку на себя. Я даже и не подумал сопротивляться. Мне пододвинули цезарь. На него я с удовольствием кинулся, уплетая курицу. Вадим, все еще с улыбкой смотрел на меня. - Ты специально что ли? - Нет, ты сам это выбрал, - улыбаясь до ушей, сказал автор самой худшей шутки за этот день. Заметив, как мое лицо мрачнеет, он примиряюще развел руки. – Я просто решил, что я не против этого супа, а ты с удовольствием съешь Цезарь. Но от соблазна приколоться, прости уж, удержаться не смог. Я не смог не улыбнуться. *** В час дня обед у Вадима был закончен (хотя, я все еще не верю его заверениям про обед, но то, как он не хотел давать мне чувствовать себя обязанным, определенно было мило), а я был высажен у огромного торгового центра. Не то что бы он выкинул меня из машины, он бы лучше потратил лишних полчаса – такая вот трогательная забота о моей шкурке. Я сам попросился порисовать. И я предлагал выкинуть меня у ближайшей остановки – я бы доехал сам (как выяснилось, у меня был проездной), но Вадим довез меня до художественного, не поленившись снабдить деньгами на еду, воду и материалы, а также маршрутом по ТЦ – я его не помнил, но тут было удобно закупаться, по словам того же Вадима. Потому я и не стал спорить, а просто вышел из машины и покивал. Вадим предупредил, что приедет поздно. Мы расстались у входа, хотя он и порывался помочь мне с покупками – говорил, что лишнее время у него еще есть. Я был убежден, что лишних минут в нашей жизни не бывает. Мне казалось, что Вадим разделяет эту точку зрения. Только забота обо мне не была тратой времени для него, что бы я ни говорил. Вадима я мучил. Пусть я и старался о том не думать, но мое присутствие не давало ему ничего. Может быть он и надеялся, что все станет прежним. Мне же пока ни на что надеяться не хотелось. Надежда – глупое чувство, как говорил Махи Аинти из Кеттари*. Оно не дает ничего, кроме ожиданий, часто неоправданных, а от того болезненных и хрупких. Кто-то может не согласиться, и возможно по-своему будет прав. В конце концов, каждый сам выбирает, во что ему верить. Так что, особых иллюзий я старался не строить, но что бы я сейчас с умным видом не цитировал, сам я еще не отучился чувствовать надежду. Мне бы уже пора понять, что так нельзя. Да и совесть уже начинала нервничать. Вадим будет надеяться, пока я не поставлю точку. А я лежал тряпочкой и ручку был взять не способен, повторяя, словно мантру: «Это его выбор». Иногда это не наш выбор. Иногда у нас самих не хватает духу сделать что-то иное и уйти. Нами руководит надежда. Лучшего, светлого. Глупая, глупая, но такая любимая. Вадим в отличие от меня тряпкой не был, может как раз наоборот, он был стержнем, решившим не бежать. Мужественно принял то, что произошло. Но ни черта это было не так, подсказывала мне интуиция. Бродил по художественному я долго. Почти два часа слонялся среди стеллажей, как на семейном банкете, обнимая родственников и целуя любимых тетушек (их роль выполняли, как правило, скетчбуки). На меня этот поход оказал самое что ни на есть благотворное влияние. Увы, от тяжких дум избавиться не помог. Позже я вышел из маленького бассейна под названием «Художник», и нырнул в целое море магазинов огромного торгового комплекса. Весь день я провел, шатаясь по магазинам, хоть и никогда не любил их, шляясь по уже родным улицам города и заходя в самые милые кафешки, кофейни. В итоге лишь к восьми вечера я сидел в парке под фонарем, попивая горячее кофе с маршмеллоу и ванилью. Я рисовал, рисовал и думал. Голоса больше не появлялись – быть может, от того, что я на них наорал. Если так, то нужно было послать матом – было бы в сто раз эффективнее. Это напоминало мне историю о Билли Миллигане, и сейчас я очень надеялся на то, что в моей голове нет никаких лесбиянок и детей*. Мне вовсе не хотелось быть психом или поехавшим, так что эти мысли мне тоже пришлось выкинуть в мусорку рядом со скамейкой. Туда же позже полетели и три неудачных рисунка. Для прошлого меня они были самыми что ни на есть удачными, но учитывая мой уровень, это никуда не годилось. Не хотелось бы мне вдруг осознать, что рисование решило перебраться на уровень первокурсника. Эта мысль поразила меня. По сути, мои навыки были одной из немногих вещей, сохранившихся в моем арсенале. Они не покинули меня и в первую амнезию, и сейчас. Но вот эти рисунки были скомканными, рваными. Линии деревьев были слишком изогнутыми и неправильными. Озеро гротескно отражало их, придавая рисунку что-то зловещее. Я силился понять, почему мои руки рисуют такую ерунду, но и это оставалось тайной. Мой мир был окутан тайнами, память колючими кустами, а собственные руки лентами сомнения. Более того во мне проснулся поэт, тот парень, что так любил читать Яне стихи, и теперь нашептывал мне на ухо Бродского. И вовсе не то любимое подростками «Не выходи из комнаты». Тихим и проникновенным шепотом, я сам себе читал стих о происходящем.

Когда теряет равновесие твоё сознание усталое, когда ступеньки этой лестницы уходят из-под ног, как палуба, когда плюёт на человечество твоё ночное одиночество, - ты можешь размышлять о вечности и сомневаться в непорочности идей, гипотез, восприятия произведения искусства, и - кстати - самого зачатия Мадонной сына Иисуса. Но лучше поклоняться данности с глубокими её могилами, которые потом, за давностью, покажутся такими милыми. Да. Лучше поклоняться данности с короткими её дорогами, которые потом до странности покажутся тебе широкими, покажутся большими, пыльными, усеянными компромиссами, покажутся большими крыльями, покажутся большими птицами. Да. Лучше поклонятся данности с убогими её мерилами, которые потом до крайности послужат для тебя перилами (хотя и не особо чистыми), удерживающими в равновесии твои хромающие истины на этой выщербленной лестнице.»

*** Стихотворение оставило опустошение, приятное и спокойное. Я допил кофе, достал вибрирующий телефон. Мое спокойствие улетучилось – его унес холодный летний ветер. «Привет, мы можем встретиться?» Написала Яна. - Plen les couilles! – с губ сорвался истерический смешок.

***

* Махи Аинтри - герой серии книг "Макс Фрай", появляется в части "Путешествие в Кеттари" ** Персонаж книги "Множественные умы Билли Миллигана". Одной из его 24-х личностей была девушка-лесбиянка *** Стихотворение Иосифа Бродского "Одиночество"