Семь фаз Его луны

Спасибо всем, кто читал эту историю и любил ее. Миллион благодарностей всем вам. Когда холмы засыпают — приходит сезон дождей. Длинный, как струи дождя. Чистый, как сама вода. Тихий, как биение сердца. Вода не имеет формы, цвета, запаха или вкуса. Но вода смоет все, что вы хотите забыть — и все исчезнет в ее седых струнах. Все. И ничто. М.Бексултанова

Ячи Хитока — обрела свой очаг. Сидящий рядом с ней Тадаши больше не боится боли. Он ждет и верит — его сердце тоже будет трепетать. Дом его матери снова полон смеха, в него вернулась Дзасики-вараси. Тадаши садит цветы в сытую землю — и привечает любое екая или человека, пришедшего к его очагу. Он рад всему. Он — радушие. — Этот мир принадлежит не нам, — говорит ему Хитока — ее маленькие птенцы, последние из гнезда Бокуто Котаро — тихо спят у огня. — Этот мир любит нас, — верит ей Тадаши. Его ладонь несмело касается ее ладони и застывает. Полная луна должна светить в окна — но она может разбудить спящих детей. Тадаши давно уже не смотрит в ночное небо. Он и без того — полон, счастлив, сыт. На западе, у подножия горы Хаттайя, в храме матери Аматэрасу спит его брат — Ониши. Он спит уже несколько дней — но года пройдут, пока сердце его излечится от скверы. Молва гласит — если величайшее зло уснет однажды, на смену ему придет величайшее благо. Тадаши ждет брата домой, он уже расчистил тропинку к дому — а Ячи всегда приготовит чай из бузины и смородины. Они — ждут. Они — само ожидание. Остатки стаи карур рассеялись по холмам — но великие птицы не сдались, не сгинули. Они еще вернутся — к тому месту, где ждут их старые гнезда, когда вернут себе то, что было утеряно — честь, силу и свободу. Ячи Хитока будет ждать их — а если те, кто ушел, найдут себе другие холмы, ее птенцы смогут снова заставить небеса сиять. Она знает — не верит — просто знает, что однажды небеса снова содрогнуться от биения священных копий — и ждет этого. Кнут Амеонны и копье Акааши остались в земле — там им и место. Остыли и рассыпались прахом уже погребальные костры — все до единого — больше никто не сгинет в них. Тела остались в земле — а души вознеслись к проматери и проотцу. Напрасно льют по ним слезы живущие — настоящая жизнь начинается после смерти. Люди верят в нее — пришло время и екаям поверить. Маленькая принцесса вороньего племени стоит у костра своего отца. Нацу-химе не плачет, ее второй родитель рядом, рядом и седой ворон Сугавара, и глава стаи Даичи. Сегодня он передает власть отцу — Энношита из племени Карасу-Тенгу будет отныне вести воронье за собой. Его рыжая, как солнце, дочь прощается со своим смертным отцом. Украденный однажды из человеческого храма Хината стал солнцем для Синдайских холмов — но и ему пришло время уйти. На прощание его целуют оба брата Тенгу — Кагеяма целует закрытые глаза, Энношита — сжатые губы. — Отныне и впредь, — обещает себе Нацу. Ее ладонь находит руку отца — вторую сжимает пришлый лис Ойкава, который обещает искупить вину тут, в гнездище Тенгу. — Навсегда, — говорит он, бросая украдкой взгляд на Кагеяму. Рыжая принцесса оборачивается, но страха или волнения не чувствует — она давно нашла своего принца, и не поменяет его. Большой кот сворачивается клубком у ее маленьких ног — Кенма Некомата и его рыжее солнце будут освещать Синдайские холмы до самого конца — и дальше тоже. — Отныне я буду защищать тебя, — обещает ему Нацу-химе — и Кенма верит ей, потому что только ей, любимой своей, может он верить — никому больше. Сердце Ойкавы полно любви — сердце Кагеямы еще не любит, но уже давно простило. Он вернулся домой. В тишине лесной чащи из валежника выбирается Иваизуми из рода Рокуро-куби. На груди у него спит его щенок — полукровка, дитя мертвого бога. Иваизуми знает, что его старшие сыновья заснули навсегда, но лес снова принимает его в свои объятья — они с Кьетани построят новую хижину и наполнят ее теплом и светом. Лесные духи смеются, когда малыш морщит нос — однажды, говорят, Кьетани своим воем поставит холмы с головы на ноги — но сейчас ему надо подрасти. Время покажет — смеются лесные ручьи. Иваизуми смеется вместе с ними, но глаза его влажны — братья Киндаичи и Куними спят, сжимая ладони друг друга. Спят холмы. Дожди смывают с них кровь и остатки оружия — море поглотит все и упокоит на дне своем. Морские екаи благодарят Холмы за мир. Холмы спят — вода уходит в землю, превращаясь в воздух, возвращаясь к воде — круговорот вечен, ничто не может изменить его. Люди в своих домах, екаи — в лесах, в воде, в храмах, боги — над ними. Вечность замыкает свой круг, мир и покой будут править здесь и отныне. Лев спит и не знает, что предстоит ему теперь. Он сыт и доволен — мурчит, как большая кошка. Тсукишима и Куроо смотрят на него с нежностью — он их создание, дитя любви и верности. Никому больше не отдаст своего взгляда лунный камень. Никого никогда не покроет больше дикий кот. Они сидят на облитом лунным светом камне и прощаются — ибо время луны на земле сочтено — и ей пора вернуться на небеса. Так было заведено. — Тогда я увидел тебя — и сердце мое остановилось, — торопливо рассказывал Куроо. — Я должен был признать Льва своим сыном, только от тебя мог родиться такой некомата… — Я думал, что никто из живых не сможет согреть камень, — отвечал ему Кей. — Но я ошибся. Людям свойственно ошибаться, екаи живут благодаря ошибкам людей, а камни смотрят на них — и остаются камнями. Но если в пустом камне родилось чувство и родился сын — разве это не чудо? Чудо, сотворенное тобой… Он целует спящего Льва на прощание — идет вслед за Куроо. На залитом лунным светом лугу, покрытом сизыми колосьями спелой пшеницы, они прощаются — но нет слез на их лицах, только улыбки. Однажды, как гласит легенда, луну увидел дикий кот в пруду. Ее он возжелал — и больше жизни. Он ждал. Пытался он достать. Ловил ее в воде. Отчаялся — и сжалилась сама Луна. Спустилась прямо к мягкому хвосту и темным лапам. Да и осталась так. Не надолго — на вечность только… — Прощай, Куроо мой Некомата, — сказал Тсукишима. — Храни Льва и береги себя. — Прощай, Тсукки, — ответил ему с улыбкой Куроо. — Я вечность буду ждать твоего возвращения в наши земли. Чтобы снова украсть тебя у небес. Чтобы снова сделать тебя своим. И подарить тебе котят, живых и настоящих. А до тех пор — буду смотреть как прежде в темный пруд. И видеть там — тебя. Он улыбнулся, ощущая на себе касание мягких губ — и никого не увидел. Тсукишима Кей растворился в ночном воздухе, исчез — заколка с голубым камнем осталась на ладони — да лента от кимоно, ничего больше. — Отец, — проснулся Лев. — Мне снился чудный сон… Куроо смахнул непрошенную слезинку — и пошел к сыну. *** Вдалеке раздались удары барабанов — и он очнулся. Несчастный путник, случайно оказавшийся бы на его пути, испытал бы невиданный доселе ужас — мирно спящий бездомный лунно-белый кот изящно потянулся, выгибая спину, увеличиваясь в размерах, неторопливо принимал человеческое обличье. Такое видение заставило бы его сердце сжаться в предсмертных судорогах и остановиться — огромный хищный зверь превратился в молодого мужчину, серая шелковистая шерсть — в летнее кимоно. Мужчина встал на ноги, неуверенно покачиваясь, легко приподнялся над землей, почти не оставляя следов — по-кошачьи. — Хорошая ночь, — услышал он, оборачиваясь. — В такую ночь Хьякки Яко простирается от старых синдайских холмов до пригорода. — Хорошая ночь… — протяжно кивнул человек-кот. — А что Карасу-Тенгу делают здесь? Неужели и вас призвали для праздника. Двое, стоящие неподалеку от него, встрепенулись как от удара. Одна из них, рыжая и тонкокостная, легко оторвался от земли на горящих, как пламя, крыльях, обнажая длинный меч. Второй — седой — несмотря на свой преклонный возраст, рассмеялся. То были тенгу — святое воронье. Они прилетели с холмов и приветствовали хорошего знакомого. — Лев Некомата, бакенеко-полукровка, — протянула рыжая красавица. — Будь учтивей с дедом. Мы пришли напомнить тебе, что ты приглашен в дом Они — и стоит высказать свое почтение. — Рыжее солнце — Хината Нацу, — рассмеялся бакенеко Лев, — Твой хозяин прекрасно знает меня и мои повадки, иначе не стал бы преследовать меня до самой ночи. Я все-таки кот, а вы, друзья мои, все-таки птицы. Я питаюсь такими, как вы. К тому же и ты полукровка не хуже меня, стало быть, почти сестра мне… Он изящно обнажил острые белые клыки и осклабился в улыбке. Рыжая красавица расхохоталась, ее кимоно раскрылось, бледная кожа сверкнула под ним. — Нам нет нужды пугать друг друга, — хлопнула он по плечу своего деда. — Мы же не дети. Мы рождены из тьмы, как и ты, Лев — а света в нас не меньше. А пришли за тобой мы, чтобы сказать радостную весть. Госпожа Ямагучи разродилась от бремени. Новый Они появился в нашем шествии духов. Его зовут Ямагучи, как и отца его. Он порождение Синдайских холмов, хотя пока мал и больше похож на человека. Ему мы и несем дары. Его мать ждет всех екаев в своем святилище. Пойдем с нами. — Слышал я, — начал Лев, — Дзасики-вараси зачала сына от человека. Я не люблю младенцев, они маленькие и слабые. Я их ем… — просто отозвался он. — А его не съешь, — добродушно согласился старый Сугавара. — Когда он подрастет, он устроит тебе взбучку. Он силен, как его отец, Тадаши Ямагучи. И славный, как его мать, Хитока Ямагучи. Екаи наших земель одарили его подарками. Говорят, Каруры одарили новорожденного куском лунного камня — того самого, что ищешь ты в низинах холмов… — Лунного? — Лев изогнулся, подняв голову вверх. Там, за летними тучами, белел вожделенный кусок небесной звезды. –Луна всегда над головой. Я пытался достать — но луна неподвластна мне… Луна скрыта в мгле, как и сердца екаев скрыты во тьме мироздания. Мы увидим луну под нашими ногами, когда закончится наше шествие. Так предсказано. Так говорил мне отец. — Тогда, значит, шествие кончилось, — спокойно сказал Сугавара. Он парил над землей, закрывая лицо шелковым рукавом. — Ибо луну подарили маленькому Они. Иди и возьми ее себе, как твой отец когда-то, если таково твое предназначение. Лев поднял голову на небо — и рассмеялся. Красавица Нацу уже летела прочь к дому Тадаши — нежный белесый свет плыл оттуда. Начиналась новая легенда. Мир, в котором мы живем — призрачен. Всякая истина скрыта за пеленой лжи. Но и всякая ложь — истина. Конец. 2017 год.