Семь фаз Его луны

Время, стекающее каплей с острия моего копья, остановится с биением моего сердца. Время вечно, жизнь — нет. Но не умру я, не уйду, пока останутся на свете те, кто будет помнить меня таким, каким я был. Такова вечность смертных. Время остановилось — братоубийца поднял обрубок копья, готовый убивать и стать убитым. Жители холмов бросились к нему — и одинокий скорбный крик Тсукишимы повис в воздухе. Он помнил — розовый человеческий младенец лежал на его коленях, старая Они напевала ему свою странную колыбельную, и Тадаши слушал ее, открыв свои красивые человеческие глаза. И тогда, в эти моменты, не было никого на целом свете счастливее их двоих — матери и младенца. И он, лунный камень, удостоился чести наблюдать за ними, за тем, как сильна их связь. И он был частью этой семьи — не просто вещью — а членом ее, важной составляющей — и насколько сильно любил свою мать маленький Тадаши, настолько же сильно любил он и Тсукки — и старая Они радовалась этому. С ним, с Тсукки, он научился ходить. С ним, с Тсукки, переживал он короткие моменты семейного счастья и частые грозы. Тсукки научился петь ему его колыбельные. Тсукки рассказывал ему сказки о луне. Тсукки любил его, Тсукки мечтал увидеть, как вырастет Тадаши — и теперь он, Тсукки, потерял своего воспитанника, потерял навсегда, потому что маленький Тадаши предпочел умереть, лишь бы спасти Тсукки — и он спас его. — Остановитесь, — сказал он, но никто не услышал его, лязг мечей и звук битвы заглушал его голос. — Постойте… — прошептал он. Он вырвал свою руку из рук сына, встал и упал, снова встал — почти ползком, сгибаясь от неизлечимой душевной боли, шел он — и не горящие небеса видел он впереди себя, только мертвого Тадаши видел он, только его одного. Сердце Тсукишимы остановилось — и он снова упал, и снова поднялся, и побежал к Тадаши. — Нет, — шептал он. — Нет, Тадаши, нет… Ты не можешь, не мог ты, не мог… — он шептал, переходя на крик, бежал к своему воспитаннику, и все прочее осталось позади него. Напрасно кричал ему вслед его сын, напрасно просил его спрятаться в безопасное место Куроо — Тсукишима потерял землю из-под ног, и только о Тадаши думал он теперь. Настолько сильна была его боль, что каждый почувствовал ее — и враг увидев незащищенного Тсукишиму, тотчас направился к нему. — Привет, камень, — услышал он позади себя. — Долго ты занимал мое время. Пора тебе уйти к праотцам… — счастливый Ониши шел к нему, разрывая на части тех, кто пытался помешать ему. — Долго ты пользовался моим воздухом и моей водой… Теперь пора заплатить за все… Я убью тебя, сожру твои внутренности, а твою кожу повешу на алтарь матери. В дань памяти, а твоего сына… — Тсукки!.. — закричал Куроо. Он бросился на помощь Тсукишиме, но демонье Они лезло под ноги, мешало ему, душило изнутри. — Отец! — кричал Лев, тщетно пытаясь помочь Куроо. — Остановись, Лунный камень, — кричал с небес тенгу Чикара. — Он убьет тебя! Он идет к тебе! Напрасно звали они Тсукишиму, он не слышал их — без страха смотрел он на страшное чудовище впереди него, и видел только младшего брата Тадаши, одинокого и обездоленного убийцу. Пусть так — время его, Тсукишимы, все равно закончено. Он уйдет вслед за Тадаши — и никогда больше не вернется на землю — но и заберет с собой это чудовище, и, быть может, в следующей жизни получит Ониши свою ласку и свое признание… Тадаши лежал на его коленях, как в младенчестве, казалось, уснул он, наконец, услышав колыбельную своей матери. Влажной от крови и слез ладонью погладил Тсукишима его волосы, закрыл ему глаза. — Спи, Тадаши, — сказал он тихо, — Скоро я присоединюсь к тебе… — Не стоит, Тсукишима Кей, — сказал кто-то неслышно ему в ухо. — Ты обездолен сейчас, но жертва твоя напрасна. Гул мечей стих, демоны и екаи остановились, в изумление глядя на Тсукишиму с телом Тадаши. Даже Ониши остановился, глядя на то, как поднимается над ними яркий свет. Неожиданная помощь пришла к ним — позади него стояла та, что однажды уже спасла его от адского пламени в тьме своего подполья. И она снова пришла к нему, тихая и настоящая, как хлеб и вода. Таково искусство Дзасики-вараси, они не владеют силой, магия неведома им — но уют и тепло дарят они, и настоящее свое сердце, такое же большое, как у человека. — Хитока Ячи, — сказал Тсукишима. — Хитока Ячи, — пронесся гул по толпе. — Жена владыки карур. Она жива… Зачем она здесь? Зачем?.. — Я здесь, Тсукишима Кей, — сказала Ячи грустно. Она села рядом и положила голову Тсукишимы на свое плечо. — Твой друг здесь. Я опоздала, но я здесь. Я разделю твою печаль и остановлю тебя, если понадобится. — Очередное подкрепление? — захохотал Ониши. — Но слишком поздно. Я убил Тадаши-нии-сана! Я сожру его сердце, когда все кончится! — Разве для этого ты шел сюда? — спросила Ячи Хитока, грустно глядя на Они. — Тварь с горы Хаттайя — так они будут звать тебя. Ради этого ты пришел сюда со своей горы? Ради этого убил отца? Ради этого низверг брата? Разве не хотел ты признания? Не хотел обрести семью, наконец? Я вижу твое сердце, но гнев и боль заволокли его, Ониши Ямагучи. Ты младший брат — и теперь ты убийца. Этого ли жаждет твое сердце? Об этом ли ты мечтал, когда шел к своему брату? — О чем ты, екай? — рассердился Ониши. — Ты не своем алтаре нашла такие слова, маленькая девочка? Или ты потеряла остатки своего разума, увидав мою силу? Что ты вообще такое и как смеешь ты говорить со мной? Эти холмы мои! Это тело в твоих руках мое! И камень рядом с тобой принадлежит мне! Тут все мое! И все превращу я в небытие! Никто не помешает мне! И это копье… — Ониши бросил взгляд на свою руку и закричал, — Где копье? Кто вырвал его у меня из рук?! — Ты сам, — сказала Ячи. — Ты сам выронил его, когда увидел, что совершил. Ты можешь много страшных слов сказать нам — но сердце твое полно скорби сейчас. Ты убил своего брата, обманув его — но никогда бы ты не получил его сердце, если бы не почувствовал, что он доверяет тебе. И теперь, когда ты узнал, что было в его сердце место и для тебя, ты полон скорби. Оставь свою войну — она давно кончилась. Твоя месть кончилась. Конец пришел твоей боли. Все в небытие — и ты отныне сможешь быть самим собой. — Ты с ума сошла… — прошептал Ониши. — Я разорву тебя на куски и… Он вдруг почувствовал — теплые капли стекают по его лицу. Видимо, кто-то успел ранить его во время ее речи, так подумал он. Торопливо коснулся ладонью он лица — и ужаснулся, то была совсем не кровь, то были слезы. Густые тяжелые слезы, которые катились из его глаз, без его ведома и разрешения. Ониши плакал — и плакал, потому что невыносимо было ему смотреть на тело брата, лежащее на земле неподвижно. И внезапно совсем не нужны оказались ему эти холмы и эти небеса — если брат, с которым хотел он разделить свою вечность, больше никогда не откроет свои глаза. — Я убил его, — сказал он, падая ниц. — Я убил Тадаши-нии-сана… Если бы он пошел за мной… Если бы он послушал меня… — Открой глаза, Ониши Ямагучи, — сказала Ячи, — Не плачь. Твой брат вернется к жизни. Я пришла, чтобы вернуть его в наш мир — я обещала это Амеонне. Она взрастила твоего брата, она же видела его судьбу. И мою… И судьба моя — разделить новый мир с тем, кто не был человеком и не был екаем. То есть с тобой. И с братом твоим. Она погладила мокрые от крови волосы Тадаши, поцеловала его в лоб — и чистая дождевая вода тугими струями полилась по его лицу — начался ливень, которому суждено было смыть все здесь. Оружие, кровь, тела павших — все смылось, чтобы оставить раненным холмам только землю, влагу, живых. Чтобы продолжилась жизнь на земле, чтобы не забылась она. Тсукишима выпустил Тадаши из рук. Вода стекала по его лицу — вот судорожно напряглись мышцы на его лицу, губы приоткрылись, впуская воду в них. Вот дрогнули его ресницы. Вот на глазах перестала кровоточить страшная рана на груди, затянулась она, оставляя тонкий след на коже. Наконец, раздался громкий вдох — и Тадаши открыл свои глаза, возвращенный к жизни силой умершей Амеонны. Таково было ее последнее желание. Оно исполнилось. — Тсукки, — сказал Тадаши. — Это все ты… Тсукки! — Ты вернулся, друг мой, — Ячи легко обняла его за плечи. — Ты жив… Больше никогда не закрывай свои глаза — ты нужен здесь, на Синдайских холмах. Твоя мать сотню лет защищала их, настало твое время стать здесь главным. Отказов никто не примет. Это твоя земля. И мы твое Хьякки… — Нии-сан… — прошептал Ониши, чувствуя, как бессилие разливается по его жилам вместе с дождевой водой. — Прости, Нии-сан. Он без сил опустился на землю и затих — испуганный Тадаши бросился-было к нему, но Ячи остановила его. — Он жив, — сказала она. — Ливень вымывает из него боль и отчаянье. Он уснет… Проспит так несколько лет, пока не исцелится окончательно. Мы отнесем его в храм, где он впервые увидел промать. Там он будет под ее защитой — а когда раны в нем затянутся, он вернется к тебе, старший брат. И тогда он станет твой главной целью. Ты воспитаешь из него своего преемника и подаришь ему то, чего он был лишен все эти годы. Вместе со мной… — сказала она. — Прости, что не смог спасти тебя, — сказал Тадаши. — Я тринадцать лет учился для этого держать свой меч и… — И все-таки ты спас меня, — улыбнулась Ячи. — Я — Дзасики-вараси, я домовой дух. Мне нужен дом и уют. Ты подаришь его мне. Так было предсказано Амеонной. И твое Хьякки будет рядом с тобой. Останови эту войну. Она слишком многих унесла — пора нам залечить наши раны. — Она права, — Тенгу сидела вокруг Тадаши, большие их крылья были полны дождевой воды. — Мы больше не хотим воевать. — Тенгу пора снова вить свои гнезда, — сказала рыжая девочка. — Нам с отцом нужно восстановить стаю. — А Каруры лишились былой гордости, — остатки войска Бокуто опустили свои копья. — Наш лидер предал нас и самого себя. Но мы хотим снова поднять наши знамена под именем Ямагучи. — И мы, и мы, и мы… — гул голосов раздавался со всех сторон. Тсукишима помог Тадаши встать, поддерживая его с одной стороны. Ячи подала ему руку с другой. — Тогда пусть война кончится, — сказал Тадаши. — Мы все слишком устали от нее. Пора нам отдохнуть. Пожелаем себе счастья и свободы, как мы заслужили. А тот, кто полон ненависти, пусть позволит себе полюбить и стать любимым. Под именем моей матери я поведу Синдайские холмы. Но вы должны помочь мне. Я не ваш господин — я ваш брат. Отныне пусть только солнце светит над нашими головами… Раздался счастливый смех — и екаи подошли к своему новому светилу, обступив его со всех сторон. Тсукишиму оттеснили, и он пошатнулся, но вовремя был подхвачен двумя дикими кошками, принявшими свое обличье. — Пора и нам, отец, — сказал лунный Лев. — Пора и нам найти свое место. — Отныне и впредь, как и было положено нам, — добавил Куроо. — Отныне и впредь.