Личное дело

      

*

      Отношения Холмса с наркотиками были точно такими же сложными и запутанными, как и наша с ним связь. Он любил кокаин, как плотскую страсть, а в объятиях морфия мог спокойно засыпать при самых трудных временах. Холмс любил их тайно, и попеременно то отрицал эту любовь, то поддавался ей, словно освежавшей влюблённости. В последние годы Холмс любил наркотики на расстоянии, как и меня, и только война вновь соединила нас всех. В любви, как известно, третий — лишний. И в нашем случае лишним ощущал себя именно я. Возвращаясь в объятия своей пагубной страсти, Шерлок отдалялся от меня. Наблюдая за его поведением, я пришёл к выводу, что Холмс мог бы стать примером для всех адюльтеров. После близкого контакта с иглой (или, может, сей наркотический акт происходил иным способом, я не был в курсе его тогдашних предпочтений) он подчищал следы так профессионально, что я не мог его уличить. Более того, я ни разу не смог поймать момент, когда Холмс сбегал на свидание к морфию, и понять, где это свидание проходило. Одно было ясно — пределов Литтона он не покидал, что злило меня ещё больше — измена творилась прямо у меня под носом, а я оставался слепцом. Пагубная страсть не оставляла на моём любовнике следов. Когда Холмс закатывал рукава, я мог наблюдать его чистые локтевые сгибы. Ясное дело, что на теле существуют и другие места, в которые мог войти твёрдый стальной конец его любовника-шприца. Чтобы проверить эти места, мне пришлось долго и упорно склонять Шерлока к близости, в которой он мне отказывал с момента нашего возвращения в Литтон. Что же, всё его тело, вплоть до бедренной вены, оказалось нетронутым ничем, кроме моих рук. Значит, он принимал морфий тем же путём, каким я доставлял ему удовольствие. Орально.       Я не нуждался в каких-либо доказательствах того, что мой милый друг взялся за старое. У нас давно были другие отношения, я мог просто надавить на Холмса, и он признался бы мне во всём сам. Вот только давить на него я боялся. Дело в том, что Холмсу никогда не было стыдно за пристрастие к наркотикам. В своё время он утверждал, будто они приносят ему больше пользы, чем вреда, да и прибегал к ним не так часто, чтобы можно было поставить это в упрёк. Сколько бы я ни ругал его, он не обещал мне бросить, потому как не признавал зависимости и не считал наркотики своей слабостью. Но во время своих духовных скитаний, что имели место после Рейхенбахского водопада, он всё же бросил это дело, так что возвращение к данной привычке свидетельствовало о его слабости. И если бы я засвидетельствовал эту слабость, Шерлок Холмс сгорел бы от стыда, как вампир от солнца. К тому же его психика была расшатана войной не меньше моей, поэтому действовать нужно было осмотрительно. Я решил повлиять на него мягко, при помощи доверия.       Как помощника, я попросил Холмса сделать укол морфия на ночь одному из особо беспокойных пациентов. Рассказал ему об ограниченных запасах этого раствора и спросил, сколько, по его мнению, пациентов действительно нуждается в таком обезболивающем, а сколько просто симулирует. Шерлок вспылил и назвал симулянтами всех. Не знаю, чего на самом деле я добивался. Пристыдить Холмса за то, что он ворует лекарство у раненых солдат, мне не хотелось. Это привело бы лишь к тому, что моему несчастному другу понадобилась бы дополнительная доза, чтобы усыпить вину. Своим доверием я хотел оказать ему некую поддержку. Холмс бы ни за что не обратился ко мне за помощью, иначе я заставил бы его пережить ломку, а в этом состоянии он превращался в такого человека, на которого мне, при всей любви к нему, потом трудно было смотреть с привычным уважением. Я надеялся на то, что Холмс не считает меня таким уж дураком, не способным заметить симптомов, и примет моё напускное доверие как шанс справиться со всем в одиночку, чтобы мы оба смогли сделать вид, будто ничего не происходило. Хотя с каждым днём терпеть это мне становилось всё труднее. Вот, казалось бы, предо мною чистый Холмс с присущей его натуре бодростью духа, и можно подумать, что морфий остался в прошлом на полках для больных, а на следующий день он опять превращался в меланхолического призрака с затуманенным взглядом. В те моменты мне хотелось насильно привязать его к кровати, сунуть в рот тряпку и заставить пережить ломку в таком состоянии. А потом ещё и задать хорошему другу не менее хорошую порку для профилактики и закрепления достигнутого прогресса.              Я подготавливал выписки для удачливых пациентов, когда Холмс прокрался в нашу комнату тихой тенью. Он появился совсем бесшумно, но страх, исходящий от него взрывными волнами, вполне заменил шарканье шагов. Холмс привалился спиной к двери и молча смотрел на меня.       — Шерлок, что-то случилось? — спросил я обыденным тоном, снимая очки.       Глядя на Холмса, я был уверен, что в тот момент его лицо было таким же бледным, как скрывающая его повязка. Чего бы мой смелый друг мог так испугаться? Чего ещё мы не пережили в этой жизни? Холмс сглотнул ком в горле, и у меня создалось впечатление, что ответ на мой вопрос станет для него вынужденной капитуляцией перед пока не известным мне врагом.       — Вас там спрашивают, — бесцветно ответил он, глядя на меня так печально, будто прощался.       Я сперва даже подумал, что это Мюррей явился по мою душу, но чёрта с два я последую за ним в Морпет. Зря он проделал этот путь, я никуда бы с ним не поехал, и если он не понял этого из нашего телефонного разговора, то, увы, при живом общении у меня не нашлось бы более выразительных средств, чтобы донести до него свою позицию.       — Кто? — осведомился я, неспешно подходя ближе.       Взгляд Холмса сделался особо внимательным и выжидающим. Он всегда смотрел на меня так, когда хотел решить для себя, сколько процентов правды удастся утаить без тяжёлых последствий.       — Особый поклонник вашего врачебного таланта, который не состоит на реабилитации в Литтоне, но мечтает стать вашим частным пациентом.       Холмс пытался сказать это обыденным тоном, которым ведут ни к чему не обязывающую светскую беседу, но его взгляд говорил об обратном. Его глаза блестели влажной печалью, а затаённое дыхание выдавало сковывающий Шерлока страх — чувство, которого я не встречал в нём уже многие годы. Он не отступал от двери, и я приблизился к нему вплотную, стал успокаивающе поглаживать напряженные предплечья.       — Шерлок, что происходит? — настойчиво вопросил я, внимательно вглядываясь в его отрешённые черты.       Холмс опустил глаза и ответил мне слабой улыбкой, а потом неожиданно склонился к моим губам и поцеловал с такой нежностью, от которой защемило сердце. Никто из нас долго не решался прервать поцелуй, ставший для меня непонятным откровением. Я почти забыл о неизвестном пациенте, он не виделся мне реальным человеком, который в ту минуту ждал меня в холле. Незнакомец стал для меня воплощением тревоги, что мучила человека, который являлся всем моим смыслом. Шерлок медленно разорвал поцелуй и уткнулся лбом в мой висок. Дуновение его обреченного вздоха отразилось на моём теле тысячью мурашек. Он отступил резко, пусть и нехотя. Наверное, он и не подозревал, что все его действия взывали к одному: «Не ходи туда, Джон».       — Ступайте, Ватсон.       Разумеется, если речь идёт о Шерлоке Холмсе, то парадом правит разум.              Я спускался в холл, пребывая в нервном напряжении и в нетерпении одновременно. Мне не пришлось бы испытывать этих чувств, если бы Холмс соизволил стать менее загадочной личностью, но, похоже, я не доживу до этого момента. Никто не доживёт.       В холле Литтона было людно. Повсюду сновали родственники пациентов, сами пациенты, обряженные в гражданскую форму, из-за чего их не отличишь от посторонних, впрочем, как и от волонтёров госпиталя. Я вглядывался в их лица, интуитивно стараясь узреть то, что привело Холмса в такое подозрительное расположение духа, но, поскольку сам не знал, чего ищу, скоро абсолютно все люди стали казаться мне подозрительными. Наконец-то в холл спустилась сестра Мэдисон, и я смог уточнить, кто именно интересовался мною. Она указала мне на мужчину, который сидел в кресле у камина. Его лицо полностью прикрывал утренний выпуск «Дэйли Ньюс», и таким образом я был вынужден наблюдать нахмуренную физиономию Черчилля. К тому же поверх газеты виднелись поля шляпы, а руки, держащие её, были облачены в перчатки, такие высокие, что использовались разве что для верховой езды в каком-нибудь загородном клубе, но никак не на улицах современной столицы.       — Мне сказали, вы меня ищете.       Мне не удалось в достаточной мере привлечь внимание незнакомца. Он только немного опустил газету, так, чтобы я смог увидеть его обеспокоенный взгляд и подметить одну неожиданную деталь — мужчина оказался смуглокожим.       — Я — доктор Ватсон, — уточнил я и подал ему руку.       Мужчина отложил газету и просиял на удивление обаятельной, почти мальчишеской улыбкой. На вид ему было не больше сорока лет и, когда, приветствуя меня, он поднялся с кресла, я невольно отметил, что незнакомец немного превосходил меня в росте. Фигура его казалась болезненно хрупкой, что не было характерно для представителей его расы, но также и не казалось признаком болезни.       — Джон Смит, — представился он.       Отвечая на рукопожатие, он слишком быстро отдёрнул руку, едва та коснулась моей. Я сдержался, чтобы не выдать реакцию на самое распространённое английское имя, которое он только мог себе выбрать, но которым уж точно не мог обладать от рождения. Очевидно, мой потенциальный пациент желал анонимности.       — Что привело вас ко мне?       Мистер Смит продолжал лучезарно улыбаться и смотрел на меня как-то неуверенно, будто ожидал другого вопроса. Что же, я с удовольствием спросил бы, какие дела связывали его с Шерлоком Холмсом, но в Литтоне он был известен под другим именем, да и пациент настаивал на встрече именно со мной.       — Мы могли бы поговорить в более уединённом месте?       Я провёл его в докторский кабинет, будучи уверенным, что не столкнусь там ни с кем из коллег — было самое время обхода. Я пропустил его вперёд, закрыл дверь, а когда повернулся, увидел, как мистер Смит стоит передо мной на коленях, прижимая к груди снятую с головы шляпу.       — Я знаю, что не имею ни малейшего права просить вас о чём-либо, доктор Ватсон, но я умоляю! Так уж случилось, что никто кроме вас, не может помочь, вы — моя последняя надежда.       Такая резкая перемена в его поведении вывела меня из остатков равновесия. Тем более, что я не видел ни единой причины, по которой этому человеку нужно было унижаться предо мной.       — Встаньте, ради Бога!       — Бог оставил меня. Только вы можете мне помочь, — всё не унимался он. — Если вы согласитесь, обещаю, вы не будете иметь передо мною никаких обязательств, не понесёте никакой ответственности, если что-нибудь пойдёт не так. Я найду способ вам отплатить. У меня в Лондоне много знакомых, которых знающие люди могли бы назвать всемогущими, вот только они не врачи…       — В Лондоне есть много других врачей с хорошей длительной практикой, почему я?       — Все они мне отказали.       — И ваши всемогущие знакомые не в силах изменить их мнение? — Я попытался подловить Смита на лжи.       — Боюсь, они склонны прислушиваться к тем докторам. Ведь у них всех сошлось мнение по поводу моего лечения, но я на это никогда не пойду. Если уж рубить — так сразу голову.       — Да можете вы прямо сказать, в чём дело?       Перед тем, как подняться с колен, Смит посмотрел на меня таким же странным взглядом, какой мне приходилось замечать у Холмса. Этот взгляд обычно говорил о том, что я должен был уже сам обо всём догадаться, и выражал удивление, почему этого до сих пор не случилось.       Этот подозрительный мужчина поднял рукав и принялся стягивать высокую перчатку, шипя от боли, и его лицо исказилось в такой гримасе, что я, ещё не зная, в чём дело, посочувствовал ему. Когда он закончил, моим глазам открылось весьма впечатляющее зрелище, которое, однако, не было таковым для меня, поскольку свой лимит впечатлений я истратил на войне. Кожа его руки, от кончиков пальцев и до локтевого изгиба, словно вывернулась наизнанку и покрылась корабельной смолой.       — Уж не думал, что когда-нибудь стану ещё более тёмным, чем я есть, — иронично отметил мой смуглый гость. Он выглядел таким уязвимым, точно предстал предо мною нагим и ожидал расстрела. При этом в его тёмно-карих глазах всё же теплилась надежда.       — Если предыдущие врачи настаивали на ампутации, то я только добавлю свой голос в их пользу, — хладнокровно сказал я.       Если речь идёт о гангрене, то все те утешительные приёмы, являющиеся частью врачебной этики, становятся жестокими. Медлить нельзя. Жестокость оправдана срочностью.       — Нет, прошу вас! Я знал, что вы так скажете, но я не жду от вас чуда. Поверьте, я прекрасно осведомлён о своём положении и всё же готов рискнуть жизнью и испытать самый мизерный шанс. Я не прошу вас дать мне надежду, не прошу вас верить в то, что вы делаете…       — Тогда чего вы от меня хотите?       — Чего угодно, кроме ампутации! Вот что бы вы делали, если бы мой случай не был так запущен? Может, что-нибудь старомодное, что сейчас в докторской среде считается неэффективным, но когда-то, хоть изредка, но срабатывало?       — Тогда уж сразу шли бы к какому-нибудь шаману, при чём здесь я?       — Для вас это не так, как для других. Вы работаете не официально, давно ни к чему здесь не привязаны. У вас уже нет практики, мне известно, что вы предпочли военную карьеру, но всё же вы здесь и… Вы не как те доктора, вы не рискуете репутацией, вам нечего терять. И я лично снимаю с вас всякую ответственность.       — Чтобы снять с меня ответственность полностью, вам пришлось бы ампутировать мне совесть.       — Как я уже сказал, вы — мой последний шанс. И если вы не возьметесь за меня, это не значит, что я соглашусь на ампутацию.       — Не будете же вы дожидаться собственной смерти! А если такое и было в ваших мыслях, спешу заверить, по мере того, как гангрена прогрессирует, вы испытаете такие боли, что согласитесь отрезать половину туловища, лишь бы это прекратить. Болезнь сама по себе заставит вас сделать это, так или иначе, так зачем усугублять?       — Вы правы, дожидаться смерти я не стану. Лучше ускорить её. Это последний способ победить гангрену, так я хотя бы не дам ей решать мою участь.       — Вы угрожаете мне самоубийством? — вскипел я. — Убирайтесь прочь. Похоже, ваши мозги сгнили ещё раньше, чем ваша рука. В этом случае я уж точно ничем не могу помочь и даже не испытаю мук совести.       — Нет, умоляю! Я вовсе не собирался манипулировать вами. Я ведь уже сказал, что так или иначе, вы за меня не в ответе. Открывая вам свои планы, я только хотел доказать, что мне действительно нечего терять.       Я покачал головой, не зная, что с ним делать. Мало приятного в том, чтобы иметь дело с пациентом, которому рука дороже жизни.       — Где вы подцепили эту болезнь?       — На войне. К моей ране отнеслись небрежно, и вот результат. Несмотря на внешние данные, я полноправный гражданин Англии, и пускай не родился здесь, но эта земля дала мне так много, что для меня было честью её защищать.       На долю секунды его слова пробудили во мне уважение, но потом я заподозрил в них манипуляцию. «Смит» знал о моём военном прошлом и готов был сказать что угодно, лишь бы добиться своего.       — Простите, но вы только теряете время. Не потому, что я не хочу вам помочь, я на самом деле не вижу иного выхода, кроме ампутации.       — Не может быть! Это мог сказать кто угодно, но только не вы. — Его бурная реакция выдала истинный горячекровный менталитет, тщательно прикрытый английскими манерами. — Я пришёл к вам не потому, что все остальные мне отказали. Вы, доктор Ватсон, не запасной план. Вы тот, кого не стоит тревожить, если с твоим случаем может справиться кто-то другой. Вы — особенный.       — Увы, ваша лесть не прибавит мне профессионализма и не ускорит прогресс медицины.       — Вы работали с Шерлоком Холмсом! Вы знаете всё о том, как решать неразрешимые задачи.       — Не понимаю, какое отношение наши расследования имеют к моей врачебной практике. В любом случае, сотрудничество с Шерлоком Холмсом ещё не делает меня самим Холмсом.       — Но вы могли бы стать им в своём поле деятельности.       — Что заставляет вас так думать?       — Потому что иначе Холмс не избрал бы вас.                     Душный закупоренный воздух прорезали сдавленные стоны и невольные хрипы. Я не мог понять, в каком времени нахожусь, и дело даже не в примеси сладостных ощущений. Они — только улики, которые Шерлок не хотел, чтобы я читал. Он заполнил всё моё личное пространство, а точнее, заполнил мною — своё. Мой спонтанный сластолюбец вёл себя в постели уверенно и развязно. Холмс был очень настойчивым, словно пытался мне (или самому себе) что-то доказать. Впрочем, в тот момент я не заострял на этом внимание. Трудно сосредоточиться на чём-либо, находясь под весом любимого тела, во власти тёплых знающих рук и упрямых требовательных губ. Бесполезно строить ожидания, предвкушая что-либо по старой памяти. Стоило мне расслабиться, настроившись на нежность любимого, как она, цепочкой робких поцелуев, обрывалась внизу моего живота, заставляя напрячься от совершенно иных ощущений. После этой грани Холмс не примерялся и не делал вид, что просит разрешения, а решительно делал всё по-своему. В ту ночь меня не покидало чувство дежавю. Всё было как-то смешано, быстро, сумбурно. Как в те далёкие времена, когда мы слепо жаждали друг друга, но ещё не разбирались, как утолить это желание лучшим образом. Холмс хотел быть везде одновременно, и это сковывало наши движения. Он вжимался в меня всем телом, как будто хотел быть ещё ближе, несмотря на то, что мы уже соединялись так, что глубже просто некуда. От всей этой чувственной путаницы стало невыносимо жарко. Пропитавшаяся потом простынь сбилась где-то в ногах, мешалась и отвлекала. Это заставило Холмса вскинуться, распрямиться, восседая на моих бёдрах, сжать простынь в кулак, не потрудившись выпутать из неё наши конечности, и резко швырнуть её на пол. Его дыхание сделалось таким шумным и раздражённым, что, казалось, попытайся я сделать что-нибудь по-своему, и Шерлок отправит меня вслед за простынёй. Он замер на какое-то время, величественно глядя на меня сверху вниз. Я уверен, что в тот момент, когда я смотрел на него в ответ, моё лицо выражало бесконечное желание, но моему загадочному любовнику этого оказалось мало. Шерлок пытливо вглядывался в мои глаза и, не находя там чего-то, кажется, разочаровывался. Он точно знал, что делает со мной, был полноправным хозяином положения, умудрялся сохранять гордую осанку, одновременно сжимая меня внутри, но вот лицо ему сохранить не удалось. Его выражение выдавало невесть откуда взявшуюся уязвимость. Холмс словно бы враз переутомился, и даже я ощутил, каким тяжёлым от этого сделалось его тело. Шерлок опустил глаза и попытался продолжить скачки, упёршись кулаками мне в грудь, но я интуитивно понимал, что должен убедить его в чём-то, взять ситуацию в свои руки. Я привлёк его обратно, заставляя наши тела соединиться каждым свободным дюймом кожи, а затем, как бы невзначай, подмял Шерлока под себя, и, вопреки моему ожиданию, он не оказал сопротивления. Каким уверенным и требовательным он был, седлая мои бёдра, таким робким и просящим сделался подо мной. Одно не менялось — мой непостижимый друг стремился быть как можно ближе, не разрывая поцелуев, не отпуская моих плеч, до боли стискивая мои бёдра своими. Это была парадоксальная ночь: когда Шерлок был на мне — я чувствовал себя полем битвы, когда он оказался подо мной — я стал одеялом, под которым он спрятался от всего мира.       Нечем было дышать. Помимо того, что комната напиталась нашим телесным спором, Холмс не отпускал меня и после него. Мы лежали тесно прижатыми друг к другу доброй волей и обстоятельствами, обусловленными слишком узкой односпальной койкой. Кровать Холмса, точно такая же, находилась на расстоянии вытянутой руки, но он почему-то не стал перебираться на неё, как делал прежде по практическим соображениям. Полежав так немного, в душном спокойствии, он поднялся, открыл вентиляционное окно под потолком и вернул нам простынь. Неудобства тесной кровати искупались усталостью и объятиями Шерлока. Перешагивая порог сна, я услышал его риторический вопрос:       — Вы так и не вспомнили его, правда?       

***

      — Свиной жир и известь? Вы не можете раздумывать над этим всерьёз! — возмущался Холмс, заглядывая через плечо в мои записи. В свободное время в Литтоне он не имел другого развлечения, кроме как досаждать мне.       — Этот компресс — единственное решение, которое не предполагает ампутации.       — Почему же? С таким же успехом вы могли бы предложить пациенту помочиться на поражённую кожу. Вдруг поможет? В любом случае, так он хоть в чём-то облегчится.       — На что вы намекаете?       — Я только указываю на то, что вы, Ватсон, и сами прекрасно понимаете: ваши попытки победить гангрену похожи на происки чернокнижников. И я не вижу причины, по которой вы действуете в ущерб собственному профессионализму.       — Не моя вина, что с того момента, как врачи научились резать и обеззараживать раны так, чтобы потом не возникало тяжёлых последствий, медицина только в эту сторону и развивается. Я придерживаюсь старых взглядов.       — Ватсон, вы не настолько стары, чтобы прибегать к практикам целителей, чей разум не обременялся элементарным образованием!       — Но я-то сам окончил университет и занимался врачебной практикой достаточно долго для того, чтобы отличить стоящие идеи от откровенного суеверия. Нетрадиционная медицина опасна только в руках фанатиков, врачи же способны оценить пользу некоторых её методов, если их умы не затуманены тщеславием, которое приобретается вместе с учёной степенью.       В ответ на эти пояснения, Холмс пренебрежительно фыркнул и уставился в потолок. Настала моя очередь усомниться в его профессионализме и образованности.       — И вообще, я склоняюсь к компрессу из свиного жира и извести, скорее, исходя из химических процессов, происходящих при контакте такой субстанции с обуглившейся кожей. И тут вы, как дипломированный химик, не можете не согласиться…       — Вы правы, как дипломированный химик, я обожаю проводить эксперименты. Если помните, мы и встретились с вами в морге. Там я проводил подобные опыты на трупах, но вы, мой дорогой, пошли дальше в своих жертвах ради науки и собираетесь ставить эксперимент на живом человеке. Какое похвальное рвение! В таком случае, сделайте доброе дело, уговорите Смита завещать тело науке, и тогда, после вашего врачебного поражения, я получу дополнительную возможность подтвердить свой диплом перед вами.       С моей стороны было крайне неосмотрительно сомневаться в его образованности. Холмс не простит мне эту грубость ещё многие годы, а учитывая наш возраст, можно предположить, что я не получу его прощения и до конца жизни. Чёрт, и зачем мне понадобилось упрекать его в этом? Смит того не стоил, и я бы не стал так яро защищать его, тем более перед самым важным для меня человеком, но в этом казусе виноват сам Холмс. Когда дело доходит до спора, он становится яростным провокатором, способным довести вас до того, что в конце этого самого спора вы обнаружите себя уже не тем человеком, которым были в его начале.       — Прекратите, Холмс. Я и сам прекрасно понимаю, что ампутация — лучший выход, но мистер Смит от неё отказывается.       — «Мистер Смит»? — хмыкнул Шерлок с неприятной усмешкой. — И чем он аргументировал свой отказ?       — Ничем. Он не объяснился предо мной, но я ни на секунду не сомневаюсь в серьёзности его намерений. Смит был прекрасно осведомлён о последствиях ещё до встречи со мной.       Я знал, как эти сведения повлияют на мнение Холмса о Смите: он, как и я, должен был приравнять подобное безрассудство к самоубийству, так что прежде, чем он разразился презрением, я добавил:       — Кстати, он большой ваш поклонник. — Я сказал это, потому что думал, будто поглаживание вдоль шелковистой холёной шерсти его самолюбия смягчит Холмса, но вышло наоборот. — Смит даже заклинал меня вашим именем…       — Он шантажировал вас? — Холмс так резко подался вперёд и стукнул кулаками по столу, что я невольно подпрыгнул на месте.       — Вовсе нет, — растерянно заверил я его, — он только сказал, что человек, столько лет проработавший бок о бок с самим Шерлоком Холмсом, просто обязан найти выход из любой ситуации.       И чем только этот Смит мог так ему насолить? Вряд ли там было что-то серьёзное, не то бы Холмс, даже если и не рассказал мне подробностей, то, по крайней мере, не позволил бы лечить его. А так, Шерлок, похоже, по-своему забавлялся: с одной стороны предоставил мне свободу действовать на своё усмотрение, с другой — паразитировал на моих нервах по этому же поводу. Такое поведение только укрепило моё стремление разобраться во всём самому.       Холмс вдруг рассмеялся, его взгляд потеплел, и он как-то по-отцовски чмокнул меня в макушку.       — Дорогой мой Ватсон, я диву даюсь, как вам только удалось уцелеть в этом огромном мире, где нет никого наивнее вас, никого, кому не удалось бы обвести вас вокруг пальца. Пожалуй, заслугу за вашу сохранность я должен приписать себе.       

***

      Смит подошёл к процессу подготовки со всей педантичностью аристократа. Он советовался со мной по поводу любой мелочи. Стоит ли заказать известь из Дербишира или всё же подождать поставку из Южного Уэльса? Увы, мне пришлось указать на то, что время для нас дороже денег, так что пришлось обходиться сподручными средствами. Что самое забавное, он даже познакомил меня с человеком, который уверял меня в чистоплотности его свиней, и спрашивал, какая порода лучше всего подойдёт для наших целей. Здесь мне уже пришлось остудить пыл несколько жёстче, заявляя, что в смерти все свиньи, собственно как и люди, одинаковы. В самом-то деле, столько хлопот из-за куска жира! Я ещё никогда не чувствовал себя таким важным и нелепым одновременно, хотя Холмс мог бы с этим поспорить. Признаюсь, мне не хватало его участия. Мне пригодилась бы его помощь в процессе гашения извести и создании идеальных пропорций для «еретической» мази. Уверен, он изучил ракушечник вдоль и поперёк, учитывая, что природа Суссекса предоставляла подопытный материал в избытке. Вспомнить только меловые утёсы, которые мне довелось видеть лишь на открытке, да в одном-единственном сновидении. Увы, Холмс показательно воротил нос от этого случая, из-за чего я чувствовал себя неловко. Я постоянно задавался вопросом, не предаю ли я его каким-либо образом? Кем бы ни был мой пациент, но до врага Шерлока Холмса ощутимо не дотягивал. Самое большее, что я мог предположить: Смит когда-то обыграл его в биллиард или не отдал карточный долг. Хотя такие ситуации скорее могли случиться со мной. Как бы там ни было, я не видел в поведении Холмса ничего, кроме упрямства и ребячества. Тем более, что мистер Смит оказался на удивление милым и приятным в общении человеком. Он настолько умел расположить к себе, что рядом с ним мне делалось неуютно. Видимо, за годы, проведённые в Морпете, я отвык от галантной столичной публики, и хорошие манеры стали казаться мне пустым заискиванием и дешёвой лестью.       Разумеется, я не мог принимать такого пациента в Литтоне. Смит позаботился о надлежащем месте и прислал за мной машину. Как по мне, это было лишним, я почувствовал себя министром, а не скромным доктором. Холмс же отпустил комментарий о сельском простачке на столичной ярмарке. Он только и делал, что язвил и высмеивал меня, не указывая конкретной причины, так что я даже рад был сбежать от него. Я удивился, когда шофёр доставил меня в Кенсингтон. Мистер Смит не показался мне настолько состоятельным человеком. Мне не приходилось ранее бывать в таких огромных апартаментах. Внутри его квартира выглядела, как какая-нибудь графская усадьба, высота потолков сгодилась бы и для Букингемского дворца. Смит провёл меня в гостиную, где уже оказалось приготовлено место под наши процедуры. Край стола был застлан плотной тканью, на которой стоял таз с водой, кусок мыла, пара полотенец и баночка с мазью. Смит избавил меня от её изготовления, доверив это знакомому химику. Я и вовсе был ему нужен исключительно ради наблюдения.       — Доктор Ватсон, проходите, — радостно поприветствовал меня тёзка Смит, однако в его широких радушных жестах проскальзывала нервозность.       Я вздохнул с тоской — предложенное мной лечение вскоре должно было отнять у этого мужчины последнюю надежду. И нет, это не Холмс так повлиял на мою уверенность, я и сам прекрасно понимал, что с гангреной шутки плохи, и принял на себя роль последней ступени, ведущей к провалу… Так уж и быть, признаюсь, глубоко внутри я всё же надеялся, что мазь поможет.       — Как вы себя чувствуете? — начал я с дежурного вопроса.       — Я плохо спал, но по хорошей причине. Этой ночью моему сну мешала не столько боль, сколько предвкушение встречи с вами.       — Боюсь, хотя нет, я даже уверен, что разочарую вас.       Я добродушно улыбнулся Смиту, показывая, что моё отношение к ситуации осталось прежним, и питать его иллюзии — последнее дело.       — Уверяю, у вас нет на это никаких шансов! Я жалею, что не обратился к вам сразу же. Тогда время играло бы на нашей стороне.       — Тогда бы я точно за вас не взялся. А так, когда ничего хорошего у нас не выйдет, я смогу сказать «даже доктору Ирвингу это не удалось, то что можно спросить с меня?»       — Заслуги доктора Ирвинга весьма и весьма преувеличены, — так же легко и игриво ответил Смит, не поддаваясь моей трезвой жестокости неверующего. — Как по мне, он в большей степени профессор, чем практикующий врач. А профессора обычно только то и делают, что ищут очередные доказательства невозможности невозможного.       — Да уж, они знают в этом толк.       — Если исключить невозможное, тогда то, что останется, — Смит подошёл к столу и взял в руки баночку с мазью, — будет ответом, каким бы невероятным… — на этом слове он поморщился от дурного запаха, — он ни казался.       Его попытки меня обаять вызвали, ставший привычным за последние дни, дискомфорт. А отсылки к излюбленным высказываниям моего друга напомнили мне о язвительных уколах Холмса, которыми он пичкал меня, не снижая дозы.       — Вам доводилось когда-нибудь лично встречаться с Шерлоком Холмсом? — спросил я прямо, желая поскорее расставить все точки над «і».       — В таком случае, я был бы знаком и с вами, — уклончиво ответил мой подопечный, прохаживаясь вдоль бесконечного книжного шкафа. — Разве нет? — Смит развернулся ко мне и в его взгляде блеснула непонятная мне искра.       — Увы, я участвовал не во всех его расследованиях.       — А мне всегда казалось, что вы неразлучны. В любом случае, мне известно только то, что вы печатали в «Стренде».       Разговор зашёл в тупик и, что хуже всего, мне хотелось верить простодушию и лёгкости Смита. Похоже, я и вправду так наивен, как думает обо мне Холмс, потому что я даже не сразу заметил, что он так и не ответил на мой вопрос.       Я поставил свой чемодан на стул и начал бессмысленно копаться в нём. Всё же, надо признать, что Холмс имел на меня огромное влияние, и теперь, когда настал решающий момент, баночка с мазью стала казаться мне шарлатанским зельем. Я тянул время, рассматривая детали интерьера. Сделать это было трудно, потому как в таком огромном помещении Смит оставил только два источника света — торшер у самой входной двери и светильник с выцветшим кружевным абажуром посередине стола. Дневной свет заслоняли шторы, такие тяжёлые, что сгодились бы для театральных кулис. Очевидно, мой пациент старался оставить происходящее здесь в тайне. Может, таким образом он хотел создать перед соседями впечатление, что никого нет дома. Впрочем, эта таинственность сохранялась и в интерьере. Я пытался нащупать взглядом какую-нибудь вещь, принадлежащую членам семьи Смита, и ненавязчиво надавить на его совесть, напоминая о том, что он также несёт ответственность и перед близкими людьми. В этом я потерпел поражение — никаких дамских перчаток на обитой зелёным бархатом оттоманке, ни случайно оставленной шпильки для волос или ниток для вышивки на креслах, ни детской игрушки в углу. Но если отсутствие личных вещей можно было бы объяснить элементарным порядком, который поддерживался в гостиной, то некоторые улики Смит утаил от меня намеренно. Стены украшали картины разных размеров, в одной из них, тускло освещённой светильником, я узнал портрет Роберта Росса, поодаль, ближе к окну висела, как я смею предположить, авторское полотно с изображением звериной охоты, все остальные картины были завешены плотной тканью, а бра, висящие рядом с ними, выключены. Как я понимаю, это были портреты обитателей дома. Пока я рассматривал обстановку, Смит прогуливался вдоль шкафов, настраиваясь на процедуру по-своему. Я поинтересовался:       — А что же ваша семья думает по этому поводу?       — Родителей я не видел с шестнадцати лет, а жена ничего не знает.       — Как такое может быть? Очень трудно скрывать что-либо от женщин, они весьма проницательны.       — Не так уж и трудно, учитывая то, что она сейчас находится на другом континенте.       — Сами вы пошли на войну, но отправили жену подальше, на случай, если мы проиграем? Многие сочли бы это предосудительным, но я называю это разумным патриотизмом. К сожалению, не у всех есть возможность так поступить.       — У меня её тоже не было, — иронично усмехнулся Смит, останавливаясь у противоположного края стола. — В отличие от любовника моей жены.       Меня несколько смутила эта щекотливая тема, а особенно та лёгкость, с которой говорил Смит. Да и трудно было поверить, что человек, владеющий такой роскошной квартирой, не мог позволить себе отправить жену в Америку или ту же Австралию.       — Мне жаль, что вам довелось пережить подобное предательство, — ответил я то, чего требовали правила приличия.       Смит весело рассмеялся.       — Да, бросьте. Я горжусь ею! Отхватить такого мужчину в её-то годы…       Я замолчал на некоторое время. Всё, что касалось этого пациента, всё больше вводило меня в замешательство.       Библиотечные стеллажи, стоящие вдоль целой стены, прерывались посередине двумя сервантами, которые хозяин использовал как хранилище антикварных диковинок. На стеклянных полках располагались ритуальные чаши, старинный корабельный компас, выщербленная лакированная пиала с мандаловыми узорами, имеющая непонятно какое отношение к прочим экспонатам зелёная фигурка раджи из чатуранги, доска для этой же игры, на квадратах которой в шахматном порядке располагались индийские монеты. Собранная коллекция не имела единой тематики, и далеко не все предметы в ней имели высокую ценность. На отдельной полке лежал джамадхар, клинок бога смерти, как зовут его в Индии. Присмотревшись, я увидел на его клинке засохшие капли крови, похожие на ржавчину. Такое оружие можно встретить у любого сельского жителя Индии, так что могу предположить, что ценности ножу прибавляли именно эти капли крови, за которыми стоит личная история хозяина коллекции. Мне трудно было связать всё это с личностью Смита. В нём самом не было ничего такого, что выдавало бы человека военного. Может, я и не Шерлок Холмс, но брата по оружию всегда мог вычислить сразу.       — В каком полку вы служили? — как бы между прочим поинтересовался я. Всё же Смит утверждал, что получил гангрену на Великой Войне.       — В добровольческом, — отвлечённо ответил Смит, присаживаясь на стул напротив меня. — У меня никогда не возникало желания построить военную карьеру, но я не смог остаться в стороне в столь тяжёлое время.       Он стянул перчатку с поражённой руки, тем самым призывая меня приступить к делу. Гангрена, точно чёрная дыра, быстро засосала всё моё внимание. Я заметил неутешительные симптомы.       — Сначала придётся очистить рану от слоя омертвевшей кожи.       В ответ на это Смит придвинул руку ближе к себе.       — Будет больно?       Я кивнул головой.       — Сама кожа омертвела и утратила всякую чувствительность, но её остатки приклеены слоем гноя…       — Я не хочу знать больше, — поспешно прервал меня Смит, прикрывая глаза, — я вам и так полностью доверяю.       Смит с достоинством перенёс подготовительную процедуру, не удержавшись, однако, от шипения и редких вскриков, которые не отражали и половины боли, что ему довелось испытать.       — Подождите, — остановил меня пациент, когда я, не медля, взялся за баночку с мазью.       — В чём дело?       — У вас не найдётся для меня морфия?       — Увы, он сейчас в большом дефиците.       — Так я и думал, — ответил Смит без проблеска разочарования и потянулся к нагрудному карману пиджака. Он вынул оттуда изящную маленькую баночку, похожую на ту, в которой миссис Хадсон когда-то хранила нюхательные соли.       — Что это? — поинтересовался я, заблаговременно выказывая тоном осуждение.       — Болеутоляющее, — так же легко и спокойно ответил Смит, вдыхая содержимое сосуда одной ноздрёй. — Изыск восточного промысла. — Он вздохнул, опережая мои предубеждения. — Доктор Ватсон, не забивайте себе голову лишним. Сведения об этом лекарстве не помогут вам в вашей практике. Его нет в свободном доступе. И, спешу напомнить, что я в самом начале снял с вас всякую ответственность за состояние моего здоровья.       — А я с самого начала предупреждал о невыносимых болях, которые влечёт за собой гангрена.       — Вот я и подготовился! В самом-то деле, вы думаете, было бы лучше, если бы на время наших процедур я закусил бы вот эту кость? — Смит взмахнул рукой на стену, на которой под большими часами красовались скрещенные слоновьи бивни.       Я помолчал, а потом задал вопрос, одновременно помогающий мне разрядить обстановку и вернуться к собственному расследованию.       — Любите путешествовать?       Я пытался найти объяснение увиденной коллекции древностей. Такие вещи (или же трофеи) встречались у воевавших в Индии, для коллекционеров-толстосумов они были недостаточно ценны, но вот для простого туриста сгодилось бы всякое.       Смит рассмеялся и его чёрные глаза блеснули игривыми искрами.       — М-да… Вы и вправду далеко не Шерлок Холмс.       После этого его замечания я ощутил смятение, и Смит не преминул заметить это.       — Отвечая на ваш скрытый вопрос — это не моя квартира. Один из моих влиятельных знакомых любезно разрешил мне находиться здесь в его отсутствие.       — А, так значит, вы соврали мне о жене! Она, должно быть, даже не знает о вашем возвращении с войны, потому что всё это время вы жили здесь.       Смит расхохотался пуще прежнего.       — Мне любопытно было бы узнать, что сказал бы наш уважаемый сыщик, если бы услышал эту вашу версию. Похоже, с годами, проведёнными врозь, вы, доктор Ватсон, утратили хватку. Кстати, о Холмсе. Он всё ещё в Суссексе?       Я коротко кивнул на это. Смит продолжил:       — Трудно поверить, что он остаётся в стороне, когда Англия ввергнута в пучину войны.       — Холмс детектив, а не военный. Он сделал более чем достаточно для этой страны!       Вероятно, я сказал это резко и грубо, потому что Смит поднял обе руки вверх и откинулся на спинку стула.       — Простите, я ни в коем разе не хотел выразить сомнение в достижениях вашего дорогого друга.       — Всё в порядке, — тихо заверил я, в очередной раз убеждаясь в правоте Холмса. В компании своего клиента я чувствовал себя наивным и одураченным.       — И давно вы навещали его в Суссексе? — не унимал своего любопытства Смит.       — Давно, — соврал я, потому что не был там никогда. — И чего это вам так интересно? Вас связывали с Холмсом какие-то дела? — уже прямо и весьма агрессивно проворчал я, признав, что не имею никакого таланта к тонким завуалированным играм.       — Ну что вы, я простой поклонник его разума и вашего писательского таланта. Уже несколько лет я не читал рассказов о ваших приключениях. Как жаль, что судьба развела вас в разные стороны… О! — воскликнул Смит, а затем расслабился и блаженно прикрыл глаза, так, что мне показалось, будто он потерял сознание.       — Что такое? — забеспокоился я, кинувшись к нему.       — Всё хорошо, кажется, обезболивающее подействовало, нам лучше будет приступить.       Не было ничего сложного в том, чтобы покрыть мазью поражённую гангреной руку и наложить повязку. Это не заняло много времени. Благодаря своему «обезболивающему», пациент вёл себя довольно спокойно, правда, к концу у него поднялась температура, так что я опасался оставлять его одного.       — Вы останетесь здесь или после моего ухода кто-нибудь явится, чтобы забрать вас домой?       — На данный момент это и есть мой дом, — тихо вздохнул Смит, проверяя подвижность больной руки.       Я повторно осмотрелся вокруг. Напыщенная роскошь и ощутимо витающее в квартире запустение никак не вязались у меня с образом простодушного Смита. По большому счёту мне ничего не было известно о нём, так что я начал сомневаться, не вломился ли он сюда без спросу, и не стал ли я ненароком соучастником его преступления? Но сам Смит, похоже, чувствовал себя здесь как дома, да и рассказ о побеге его жены наводил на другие мысли.       — Вам, должно быть, неприятно находиться одному в опустевшем доме?       Смит улыбнулся. Похоже, семейная драма ничуть не задевала его, а мои догадки очень даже забавляли.       — Я уже давно не так сентиментален. Да и дом не пустует, Маргарет успела продать его до своего отъезда.       — Как? Без вашего на то согласия?       Да уж, благодаря Холмсу я научился приписывать дополнительные трудности и без того непростым делам.       — Оно и не требовалось. Дом принадлежал ей задолго до того, как мы поженились.       — Вот как…       — У меня нет дома в юридическом смысле. Я не владею недвижимостью. Но что такое дом, как не место, в котором нас ждут? Что такое дом, как не люди, рядом с которыми мы можем быть самими собой?       — Так… у вас есть кому о вас позаботиться? Вы упомянули, что хозяин квартиры отсутствует.       — Не беспокойтесь, доктор Ватсон. Здесь у меня ещё есть друзья. Кем бы мы были без них? — спросил он так фамильярно, с такой теплотой и открытостью глядя мне прямо в глаза, что я вмиг оброс нажитой за долгие годы в Англии чопорностью и отстранённостью, лишь бы защититься от этого, не к месту интимного, момента.       В дверь позвонили. Я отчего-то насторожился. Смит взглянул на часы.       — О, это должно быть, шофёр уже прибыл за вами. А я ещё хотел предложить вам выпить…       — Не стоит, — отказал я, поспешно собираясь на выход. Смит положил передо мной на стол пухлый конверт.       — Я не возьму с вас денег наперёд, — возразил я, не будучи уверенным, что вообще когда-либо возьму с него оплату за столь безнадёжное дело — продлённую иллюзию спасения.       — Это только за сегодня, — мягко уверил меня Смит, пододвигая конверт ближе.       Дальнейший спор прервался уже настойчивым стуком в дверь, буквально прогремевшим.       — Откуда столько нетерпения, Филипп? — прокричал Смит своему водителю, поспешив ему открыть, но по ту сторону двери оказался тот, кого меньше всего ожидали увидеть мы оба.       Смит отступил от двери и попятился назад.       

Из прошлого, с любовью

Глава опубликована 28 апреля 2023 года

             Шерлок Холмс за всю свою долгую карьеру сменил много театральных костюмов, но этот наряд поразил меня больше всего — как необычной модой, так и непонятностью своего назначения. На Холмсе был укороченный пиджак табачного цвета — вернее, цвета хаки — с завышенной талией и удлинёнными лацканами, такого же «военного» цвета сорочка и чуть отличающиеся по цвету брюки классического покроя. Я привык видеть штаны цвета хаки заправленными в солдатские сапоги и перепачканными кровью и грязью, но никак не украшенными идеально заглаженными стрелками и дополненными отполированными до блеска выходными туфлями. Ещё больше сбивал с толку шёлковый платок винного цвета, повязанный каким-то мудрёным образом вокруг длинной шеи Холмса. Броскость данного аксессуара чуть умаляла перекликающаяся с платком шляпа-котелок, бордовый цвет которой также не был привычен глазу среднестатистического лондонца. Наряд Холмса немыслимым образом сочетал в себе дух военного лагеря и атмосферу эпатажных светских приёмов принца Уэльского. Новомодный гражданский костюм цвета войны бросал вызов морали и воображению, потому как был возмутительным и… одновременно с этим красивым. А реакция на него зависела только от убеждений смотрящего. Его могли бы пристыдить: «Мистер Холмс, по-вашему, война — это шутка? Военные мундиры имеют такой цвет, чтобы легче было маскироваться перед глазами врага, а вы перекроили пиджак под столичные прихоти и кичитесь им перед друзьями». Им могли бы восхититься: «Мистер Холмс, нам всем стоило бы взять с вас пример и облачиться в подобную одежду в знак поддержки наших солдат и чтобы показать врагу, что все мы сражаемся за свою страну не только на фронте, а везде, где мы есть». Моей же реакцией было: «Мистер Холмс, что ты задумал на этот раз?»       Он явно не пытался выдать себя за кого-то другого, потому как даже избавился от бинтов, что все последние месяцы скрывали его лицо. Да и скрываться не было никакого смысла: судя по взаимному приветствию, они со Смитом знали друг друга давно.       — Мистер Холмс, — отозвался отмерший Смит, — я так рад вас видеть.       — А я надеялся никогда с вами больше не встречаться.       В ответ на это Смит смиренно опустил глаза, но не мог утаить искренней улыбки. Его взгляд, провожающий Холмса по парадной комнате, лучился восхищением. Холмс прошёл вглубь гостиной, помахивая необыкновенной тростью, которая выглядела ещё более странно, чем весь его наряд, потому как являла собой не что иное, как неотёсанный от коры сук.       — Как вам нравится мой костюм, Ватсон? — Он покрутился передо мной, нарочито игнорируя присутствие хозяина квартиры. — Мне пошил его один талантливый мастер с Тоттнем-корт-роуд, — продолжая говорить со мной, Холмс перевёл взгляд на Смита и уточнил: — Француз. Сначала он мне отказал, поскольку занят государственным заказом на пошив военных мундиров, — как видите, у него сейчас даже нет никакой другой ткани, — но я решил, что так будет даже лучше, и предложил ему неординарный заказ за очень приличную сумму. Месье Демаре обрадовался возможности творить, а не штамповать, и с радостью выкроил для меня время и этот замечательный костюм. Ну же, как он вам?       — Холмс, вы в таком виде гуляли по улицам?       — До вас этот шедевр видел только сам Демаре и водитель кэба, на котором я добирался сюда из швейной мастерской.       Но тут подал голос Смит:       — Не переживайте, доктор Ватсон. Эпатажный наряд вашего друга полностью адресован мне.       На это замечание Холмс пренебрежительно фыркнул и вскинул бровь, словно уточняя, так ли сообразителен Смит, как он хочет показать. Тот продолжил:       — Одевшись таким образом, мистер Шерлок Холмс уведомлял, что сам я предстаю перед ним нагим.        Холмс уселся на то место, где располагался Смит во время наших процедур. Он брезгливо осмотрел железную миску, с края которой свисали бинты, а на дне беспанцирными чёрными моллюсками скрутились куски удалённой плоти. Холмс отодвинул миску подальше при помощи палки, что по какой-то скрытой причине заменяла трость. Он не отставил её за кресло, как следовало бы сделать при обычных обстоятельствах. Шерлок положил трость на колени и беспрестанно крутил её пальцами — движениями, подобными тем, что совершает паук, плетя паутину.       Смит безропотно взял себе стул и сел перед нами, подальше от стола, не смея равняться с Холмсом. Нет, очевидно, Смит не был ему врагом. Презрение Холмса сделалось ещё более яростным, когда он оказался со Смитом лицом к лицу, но вот сам Смит… Ещё никто на моей памяти так не реагировал на Шерлока Холмса. Было понятно, что своим разоблачением он разнесёт Смита в пух и прах, но тот нисколько его не боялся. Смит выглядел так, словно этой расправой Холмс окажет ему честь, и готов был принять её с благодарностью. Он не единожды, с живым интересом, спрашивал меня о Холмсе, и, как понятно теперь, справлялся о нём не ради того, чтобы себя обезопасить. Смит предвосхищал потоки желчи, которые вот-вот должны были хлынуть с его поджатого рта, и, похоже, скорее стал бы восхвалять Холмса, чем защищать себя.       — Мой дорогой Ватсон, сейчас я представляю собой всю жизнь вашего пациента, но улики, которые я на себя нацепил, говорят о нём только косвенно. Дело в том, что «мистер Смит» ведёт паразитирующий образ жизни, потому определить его можно только через личности его жертв.       Я взглянул на Смита: несмотря на то, с какой благоговейной покорностью он готов был принять свою судьбу, когда Холмс назвал его паразитом, его лицо приняло настолько болезненное выражение, будто его только что предали. Похоже, Смит заранее был склонен согласиться с любым приговором, но не с этим. Однако ни единого возражения не прозвучало, и Холмс продолжил:       — Итак, приступим, — он отставил в сторону трость и склонился ближе ко мне.       Его больной, слегка безумный взгляд дал мне понять, что Шерлок пребывал под воздействием наркотиков, и Бог знает, какую дозу ему пришлось принять, чтобы осмелиться прийти сюда.       — Представители трёх разных профессий, приметы которых отражены в моём внешнем облике, объединены невидимой для невооружённого глаза чертой, носителем которой являюсь и я сам.       — Холмс, прекращайте свой спектакль и сразу выкладывайте, в чём дело!       Я сам не хотел бы устраивать сцену, но состояние Холмса беспокоило меня больше всего прочего. Он будто пребывал на грани нервного срыва, шатаясь, стоял над пропастью, у которой заканчивается грань великого детектива и открывается грань сумасшедшего злого гения.       — Ну же, Ватсон! У вас получится, если только вы ни нарочно прикрываетесь блаженным дураком.       — Доктор Ватсон честно пытался применить ваш метод, анализируя эту квартиру, и даже преуспел в отдельных деталях, — вздумал вступиться за меня Смит, чем сделал моё положение ещё более унизительным.       — И вы туда же? — прикрикнул я на «Смита», уже не понимая, с кем говорю. — Я пошёл вам навстречу, а вы выставляете меня идиотом. Я спросил вас, знакомы ли вы с Шерлоком Холмсом, и что вы мне ответили?       — Что в таком случае был бы знаком и с вами, — осторожно повторил Смит, обрубая мою попытку пристыдить его за ложь.       Услышав такой ответ, Холмс хмыкнул, скрестил руки на груди, и стал сверлить меня выжидающим взглядом. Ещё никогда он не давил на меня так сильно, хоть порой и выражал нетерпение по поводу моего мыслительного промедления. Смит, со своей стороны, смотрел сочувственно и печально, якобы прощаясь с моей благосклонностью.       — Бога ради, Ватсон! — Холмс буквально подпрыгнул в кресле. Деревянный сук скатился с его коленей и брякнулся о пол. — Вы что, и вправду его не помните? Право-слово, не зря военная комиссия хотела приписать вам контузию.       — Позвольте сказать, мистер Холмс, что вы несправедливо строги к своему другу. То, что доктор Ватсон меня не помнит, свидетельствует лишь о том, что он давно пережил ту ситуацию, в то время как вас, к моему величайшему прискорбию, это ест до сих пор.       — Зато вы спокойно спали по ночам, пока вас не начала есть гангрена, — злобно огрызнулся Холмс. — И у вас ещё хватило наглости обратиться с этим к доктору Ватсону!       — И я бесконечно благодарен ему за помощь.       — Вы получили её обманом, давили на жалость, которую точно не удалось бы вызвать, знай доктор Ватсон, что вы за человек. Вы так удачно обзавелись гангреной на войне, что не могло не вызвать отклик у моего сердобольного друга. Знал бы только Ватсон, как вас туда занесло!       — Я шёл к нему на свой страх и риск. Откуда мне было знать, что доктор Ватсон меня не вспомнит? Я никогда не пытался казаться лучше, чем я есть. Так что, да, когда он меня не узнал, я не стал ему напоминать, чтобы снизить вероятность отказа. К тому же… не все ли пациенты равны в глазах врачей?       — Не все ли врачи согласились с тем, что руку нужно отрезать? Но нет, вы не можете себе это позволить… — прошипел Холмс с отвращением. — Вы всё равно умрёте, так имейте же хоть какое-то извращённое достоинство нести ответственность в одиночку за своё мерзкое трусливое решение.       — Я не обременял доктора Ватсона этой ответственностью. А вам стоило бы больше верить в его способности, как он всегда верил в ваши.       — Мазь не поможет, а в меру своих способностей я могу хорошо спрятать труп. Так, что все конечности останутся на месте, но никто не увидит вашего уродства, хотите?       — Мне начинает казаться, будто вы так обо мне заботитесь, что тоже уговариваете отрубить руку.       — Я бы отрубил вам голову.       — И у вас есть право так говорить. Было время, когда я ждал, что вы придёте за мной. Было время, когда я даже молил об этом, но жизнь почему-то продолжалась. И теперь, жалким человеческим существом, каким я есть, я цепляюсь за неё обеими руками — здоровой и больной.       — Я не Господь, чтобы слышать, как вы молитесь в своей спальне, но теперь, когда вы мне сообщили о своих молитвах, я с радостью подарю вам избавление.       Это перестало быть игрой слов. Может, Смит и не воспринял это всерьёз, но Холмс действительно угрожал ему. Я почувствовал, каким ядовитым он стал… или же лучше сказать, отравленным? Холмс не разбрасывается пустыми угрозами, ни в каком состоянии. Потому я решил увести его от греха подальше, но его обостренные рефлексы среагировали раньше, чем я успел подняться. В мгновение ока Холмс подхватил с пола трость и больно ткнул меня ею в грудь, пригвождая к креслу.       — Оставайтесь на месте, Ватсон, — рыкнул он, сверкая едва ли ни ненавидящим взглядом. Мне уже стало казаться, что я, своей неспособностью вспомнить, раздражаю Шерлока больше, чем сам Смит, кем бы он ни был.       — Пожалуй, я всё же плесну виски, — решил Смит, оценив ситуацию, и я поражался его терпению.       — Не откажусь, — согласился я, отводя от себя деревянное оружие Холмса.       К тому моменту у меня уже начала раскалываться голова, что памяти не прибавляло. Чудаковатый наряд Холмса только сбивал с толку: я пытался ухватить отдельные детали и упускал из вида целую картину. Образ Смита в моей голове плотно связан с гангреной, причём на саму болезнь я, до сего момента, обращал больше внимания, нежели на пациента. С момента появления Смита в Литтоне я воспринимал его как некое свежее данное, было в нём что-то странное и непривычное, но ни одно из ощущений, которые настигали меня при общении с ним, не имело отсылки к прошлому. Скорее, смятение разума можно было объяснить тем, что я не мог соотнести Смита ни с одним собирательным образом жителей столицы. Я не мог его вспомнить, и насильственные попытки это сделать уводили меня всё дальше от истины, но осознание уже теплилось в подкорке трепещущей тревогой.       Смит поставил передо мной бокал янтарной жидкости. На мой немой вопрос, не думает ли он, что я буду пить один, Смит ответил:       — Вам нужнее. Мы с мистером Холмсом уже подсластили себе реальность.       Каждый раз, когда он открывал рот, лицо Шерлока менялось так, будто его попеременно хватал и отпускал паралич. Высшую степень отвращения вызывали попытки Смита стать с ним в один ряд в чём бы то ни было. Когда Смит наклонился над столом, Холмс броском ястреба ухватился за нагрудный карман его пиджака и извлёк оттуда мелкий затемнённый сосуд. С лёгкостью откупорил его и поднёс к ноздре.       — Мистер Сакстон всё ещё совершенствует свой промысел, — произнёс он тоном сноба, только что распознавшего качественную подделку дорогого ювелирного изделия.       — Мистер Сакстон отошёл от дел шесть лет назад, — деликатно возразил Смит, возвращаясь на своё место.       — Да-а, — самодовольно протянул Холмс, перебросив ногу на ногу. — Так думают все его одноразовые клиенты, в то время как постоянные покупатели знают…       Смит перебил его:       — …знают, как импортировать товары с перевозкой через Стикс? Не хочу вас огорчать, но мистер Сакстон отошёл от дел по причине своей смерти.       Холмс покраснел и отвернулся. Каким же мальчишкой он остаётся в своих слабостях! Прибегнуть к блефу, лишь бы произвести впечатление, будто ему известно больше. В такой-то ситуации! Мне даже стало немного обидно за него: Холмс привык, чтобы ему доносили эхо всех событий, что происходят в Лондоне, но город больше ему не принадлежит — и вот доказательство.       Одним глотком я осушил бокал наполовину.       — Смит, может вы, наконец, скажете мне, кто вы такой, и покончим с этим?       — И тем самым испортить старания вашего друга? — пролепетал он игриво-возмущённым тоном. — Мне льстит интерес Шерлока Холмса к моей скромной персоне. Надеюсь, ваше маленькое расследование принесло вам хоть сколько-нибудь удовольствия?       Несмотря на сложившиеся обстоятельства, Смит со снисходительным поощрением относился к слабостям моего дорогого друга. Похоже, он знал Холмса (или человеческую натуру в принципе) достаточно, чтобы понимать, что, как бы тот не выказывал ему презрение, очередная загадка не могла его не радовать.       — Ваша жизнь не тянет на расследование. Так, утомительные раскопки грязного белья. На что только не пойдёшь, чтобы излечить склероз дорогого друга, — произнёс Холмс с укором глядя мне в глаза.       Это заставило меня чувствовать себя так, будто именно из-за меня мы застряли в этой квартире с этим неприятным ему человеком.       — Итак, вернёмся к костюму. Ватсон, что вы о нём думаете?       К тому времени моя голова кипела так, что от одной мысли о том, что сейчас придётся думать, я простонал в голос.       — Он путает меня ещё больше!       — Он отлично подогнан по вашей фигуре, — внёс свою лепту Смит. — Пьер хорошо постарался.       Так и не обзаведясь чувством самосохранения, Смит обернулся ко мне и продолжил:       — Око за око. Я потревожил вас, а мистер Холмс в это время решил подбросить работу моему другу.       — Модист?       — Кутюрье! — с деланным возмущением исправил меня Смит.       — Так это его апартаменты?       — С чего вообще вам в голову пришёл такой дурацкий вывод? — возмутился Холмс.       — Я видел коллекцию индийских сувениров в серванте…       — Демаре может купить индийский хлопок прямо в соседней лавке, ему не нужно для этого самолично плыть на другой континент!       — Да, но он мог просто путешествовать, в том числе и с целью импорта тканей. Вы сказали, что Демаре получил правительственный заказ на пошив военных мундиров, что позволяет мне думать, что он крупный делец и имеет связи в министерстве…       — А вот это уже ближе к истине, — с облегчением выдохнул Холмс. — Только помните о том, что я говорил о представителях трех профессий, а вы сейчас пытаетесь приписать два признака одному человеку.       Я посмотрел на Смита в надежде, что он снова захочет прийти мне на помощь. До сих пор он вёл себя так, будто не собирается ничего скрывать, но теперь замолчал, поза его стала несколько напряжённой, а доселе игривый и открытый взгляд выдавал уязвимость.       — Вы когда-нибудь слышали о подполковнике Эллиоте Одли?       — М-м, имя припоминаю. Первыми приходят на ум его успехи в Хунза-Нагарской кампании. О нём самом много не говорили. Насколько мне известно, в гражданской жизни Одли — отшельник.       — Вы сейчас в его логове.       Признаюсь, это открытие заставило меня встрепенуться так, будто подполковник Одли собственной персоной должен был материализоваться из воздуха и спросить, что я забыл в его имениях. Я никогда не встречал его лично, так что стараниями воображения сам Роберт Росс, сурово глядящий на меня с портрета, стал казаться уличающим хозяином квартиры. Однако, Холмс выглядел ещё суровее, так что мне пришлось продолжить нашу маленькую игру.       — Именно Одли был тем звеном, что позволило Демаре получить заказ от министерства, — подтвердил Холмс моё неозвученное предположение.       — Не без участия Смита, я полагаю?       Несмотря на то, как доселе вели разговор Холмс и Смит, я чувствовал бы себя неловко, говоря о присутствующем собеседнике в третьем лице. Поэтому я обратился к Смиту:       — Кто вы по профессии?       И снова, вернувшись к Холмсу, я озвучил свои домыслы:       — Судя по тому, как мистер Смит боится потерять руку, я мог бы предположить, что он зарабатывает на жизнь физическим трудом…       На этом месте Холмс рассмеялся. Я продолжил:       — …но эта квартира и сведения о его друзьях делают это предположение ложным.       — Клерк в адвокатской конторе, — простодушно ответил Смит. — Не изменял этой должности со времён прибытия в Лондон.       Как простому клерку удалось заполучить государственный заказ для друга-модиста, а главное, зачем?       — Работая клерком в адвокатской конторе, мистер Смит мог подслушать нечто, пригодное для шантажа, — предположил я, вспоминая слова Холмса о паразитирующем образе жизни моего пациента.       Холмс вот-вот был готов вытирать проступающие от смеха слёзы.       — Тайна, которую можно использовать, чтобы оказать услугу приятелю, — мне хотелось думать, что хоть один из названных «друзей» Смита был настоящим.       Несмотря на всё отвращение, что переполняло Холмса в присутствии моего пациента, за проведённое с ним время, я не почувствовал и намека на ту гниль, что побуждает человека идти по головам и использовать всех подряд. Взрывной хохот Холмса окончательно заставил меня усомниться в собственном чутье.       — Хотя, может, Демаре, в свою очередь, как-то мог повлиять на Смита, может, они были как-то взаимозависимы?       — Тайне действительно есть место, как и взаимозависимости, — чуть успокоившись, подтвердил Холмс. — Но только не шантажу. Подполковник никогда не участвовал в судебном процессе.       Взгляд Холмса, наблюдавшего моё замешательство, сделался насмешливым и лукавым. Он принял такую расслабленную позу, как если бы с него сразу вышел весь яд, чему, должно быть, поспособствовало созерцание моей, так называемой, наивности и простодушия.       — Ну же, мой дорогой, — подбадривал он, безболезненно постукивая тростью по моему колену. — Какая тайна может связывать трёх абсолютно разных мужчин? — спросил Шерлок до неприличия ласковым тоном, и такая резкая перемена в его настроении пугала даже больше необузданного гнева.       Кончик трости перестал выбивать мерный ритм по моему колену и двинулся вверх, по бедру. Прежде, чем я успел прекратить сие возмутительное движение, Холмс взмахнул неотёсанной тростью, точно учитель указкой, и вот уже приподнял мой подбородок её концом.       — Скажите же, мой доктор…       Его голос лился как жидкий мёд, и, заворожённый, я не успел заметить, как Холмс скользнул со своего кресла и примостился на подлокотнике моего, растянувшись в полулежащей позе, точно сытый кот. Заведя руку за голову, Холмс упёрся локтем в кресло в непосредственной близости от моего лица, а выскользнувшие из туфель ступни удобно примостились на моих коленях. Застигнутый врасплох таким интимным поведением, я не дышал, не говоря уже о том, чтобы осмелиться посмотреть на Смита.       — …какая болезнь не пощадит ни бедного, ни богатого, ни разумного, ни глупца? Симптомы какой болезни доставляют не боль, но удовольствие? Какую болезнь любое лечение только обостряет? Какая болезнь вполне безопасна, пока протекает в скрытой форме, но стоит обличить её диагнозом, и она может стать смертельной? — прошептал Холмс тоном сказочника, откровенно касаясь губами моего виска. — Ну же, Ватсон, смелее. Этим болеет ваш пациент, этим болеет кутюрье, этим болеет даже подполковник, и у меня вы ни единожды имели возможность диагностировать данную заразу, что и для вас не прошло бесследно.       У меня стучало в висках. Я оцепенел, не в состоянии понять, почему Холмс позволяет себе устраивать такую вульгарную сцену прямо на глазах у Смита, да ещё и обличая себя. Неужто Шерлок и вправду не намеревался выпускать Смита живым, и поэтому позволил себе такую вольность? У меня не хватило смелости посмотреть на Смита. Окаменев, я смотрел прямо перед собой, на пустующее кресло, куда Холмс отбросил трость.       — А кто третий? — спросил я, не слыша собственного голоса.       Холмс поощрительно огладил волосы на моём затылке.       — Вы сказали, что в вашем образе собраны черты трёх представителей разных профессий, имеющих отношение к Смиту. Кто третий?       — Правильнее будет спросить — кто был первым? — поправил меня Холмс тоном старого уставшего профессора.       Он вернулся на своё место и стал играть с неотёсанным деревянным суком.       — Здесь, в Англии, Смит — дерево без корней. Кто выкорчевал его перед тем, как привезти сюда, кто обтесал его перед тем, как он дальше пошёл по рукам?       Метафора Шерлока была нарочито жестокой, но и достаточно прозрачной, чтобы я больше не мог увернуться от осознания.       — Владелец лесопилок, — озвучил я воспоминание, за которым, однако, давно не стояло ни одного человеческого образа.       Холмс одарил меня жидкими аплодисментами. Я наконец посмотрел на Смита.       — Теперь вы тоже хотите отрубить мне голову? — спросил он меня сквозь грустную улыбку.       На самом деле, я больше догадался, чем узнал его. Время и последствия нашей единственной встречи я, в основном, воспринимал через Холмса. Ему пришлось хуже всего. Я смотрел на Смита, и в голову приходили скорее ассоциации, нежели воспоминания. Случай об убийстве беременной женщины. Его кривое письмо с признаниями и объяснениями. Грозные упрекающие письма отца усопшей. Измученный страхом и совестью Холмс. Наша разрезанная по живому связь. Деланное отчуждение, плавно перетекающее в сумасшествие. Всё это давно пережито и забыто. Точно было в другой жизни. Да и Смита я никогда особо не винил. Другое дело — его хозяин. Смит тогда был совсем мальчишкой, и вряд ли сам успел осознать, что натворил. В своём письме он сознавался в благородном умышленном убийстве, но оттуда так и веяло романтическим флёром юности и отложенным осознанием. Иногда можно называть вещи другими именами, если это позволит не сойти с ума. Трагическая история убийства сделалась мне чуждой сразу же, как к нам домой перестали приходить письма от её участников. Другое дело — как это повлияло на наши с Холмсом отношения. И тут уж, если мне когда и хотелось найти виноватых в нашей любовной разлуке, то я применял чувство вины то на Шерлока, то на себя самого, и, наконец, на старушку Англию. Последней этот наряд шёл больше всего.       Так что по прошествии стольких лет, глядя на Смита, я не испытал ненависти и презрения, терзавших душу Холмса. Мне было просто очень неловко.       Шерлок отбросил трость, знаменуя таким образом окончание театрального действа, и откинулся в кресле, поправляя длинные лацканы пиджака.       — А костюм, всё-таки, хорош. Пьер Демаре действительно заслуживает крупного заказа, несмотря на то, каким путём он ему достался. Чего нельзя сказать о вашем немощном пациенте. Ватсон, вам интересно, почему он так держится за свою гниющую конечность?       Смит внезапно ожил и вмешался.       — Вы сказали, что моя жизнь для вас — это раскопки грязного белья, а не расследование. Так что спешу предостеречь вас от пересказывания ложных сплетен. Никто, кроме меня, не знает причины.       — Что же, надеюсь, это говорит о том, что вы осознаёте, насколько вы жалки, и хотите это скрыть. Но я перерыл достаточно грязного белья, — блуждая по вашим следам, я побывал в таких местах, где оно буквально валяется на полу, — так что, даже не будучи сильным в вопросах человеческой натуры, смог прийти к весьма определённому выводу.       Смит вздрогнул всем телом. До этого, слушая Холмса, он вёл себя так, будто смотрел любимый, сто раз виданный спектакль одного актёра, и даже наслаждался этим. Но его кумир нашёл чем удивить, решив поменять концовку.       — Одли действительно отшельник. Он посвятил всю жизнь воздвижению военной карьеры и не признавал для себя никаких внеуставных отношений, будь то семейные или дружеские узы. Есть в нём какая-то, уважаемая мною, честность. Защищая свой обособленный статус, Одли прослыл грубияном и женоненавистником, просто потому, что даже в простой светской беседе он никому не позволял приписывать себе свойства «завидного холостяка» или же «закадычного друга». Однако подполковник имеет определённого рода склонность и вынужден с нею мириться. Управляется он с этим без лишних сантиментов. Вынужденная мера, как поход к зубному доктору. Только за этим он обращается… в заведение без вывески. Там у них, так сказать, сплошной шведский стол — подходи и бери что хочешь. Только не подумайте, что я говорю о доме терпимости, скорее, это клуб по интересам. Так что привычка Одли платить за эти самые интересы, не вписывающаяся в негласный статут заведения, принесла ему дурную славу и в этом сообществе. Он никогда не заказывал одно и то же блюдо два раза, если вы понимаете о чём я. Смиту пришлось долго изощрённо предлагаться, чтобы нарушить это правило. Он опускался до того, что самолично выбирал себе замены и подавал их подполковнику в постель. Одли это не понравилось, и однажды он даже учинил по этому поводу скандал, после чего в том заведении не появлялся. Смит преследовал его и в «гражданской» жизни. Как мы можем видеть сейчас, — Холмс раскинул руки, осматривая апартаменты, — в этом он всё-таки преуспел. Вот только дикого зверя не приручишь. До начала Великой Войны, подполковник три года как находился в командировке на чужих берегах. Личных переписок за ним не водилось, если не сказать, что это его табу. Тем временем, дела у Смита пошли на убыль. Они с Демаре жили под одной крышей. Супруги подобрали модиста во время отпуска в Париже. Смит не постеснялся поселить любовника в доме жены.       — Пьер никогда не был моим любовником, — исправил Холмса Смит, и едко добавил: — Иногда друзья — это просто друзья.       Холмс не поддался на провокацию и продолжил, не меняя тона.       — Они с супругой стоили друг друга. Не трудно догадаться, что на одну зарплату клерка сильно не проживёшь. Смит вкладывал её, а также деньги, которые временами удавалось получить, играя на бирже ценных бумаг (за счёт наследства жены, разумеется), в мастерскую своего французского протеже. В быту же семейство кормилось за счёт любовников миссис Смит, которой такой брак был нужен, чтобы удержать репутацию, и оставаться вхожей в круги, где этих самых любовников можно заиметь. С одним из них она и сбежала в Америку, как только выдалась возможность.       — Маргарет — не беглянка. Между нами всё было оговорено изначально.       — Таким образом Смит остался на улице. Они с Демаре перебрались на чердак его мастерской, в которой дела шли не так хорошо, как сейчас. Демаре — натура творческая, нельзя винить его за то, что он работает исключительно как художник, а не делец. Смиту тоже не доставало мозгов и времени разбираться с мастерской. Его деловую жизнь скорее можно описать как череду удачи и невезения, чем как результат последовательного труда. Его игра на бирже была похожа на игру в казино, и в последнее время Смит ставил не на тот цвет, после чего жена отказала ему во вложениях. В мастерской же Демаре плохо уживался с подрядчиками и вскоре выгонял всех, кто заступал к нему на службу, за бездарность. Очередным ударом стало возвращение Одли, о котором Смит узнал от третьих лиц, и то потому, что подполковник впервые за многие годы заглянул в заведение без вывески. Не знаю, как ему удалось договориться о государственном заказе для Демаре. Такие подачки не в характере Одли. Могу предположить, что для подполковника это был прощальный отступнический жест, с которым Смит не пожелал мириться. Они не виделись три года, за которые подполковник приумножил свои заслуги и достоинства, а Смит потерял всё. Если вообще можно сказать, что он что-то имел. Несмотря на их продолжительную связь, Одли не изменил своих привычек и не обзавёлся к нему особой привязанностью, как, полагаю, и уважением. Годы разлуки и отсутствие общения свели на нет все предыдущие ухищрения Смита. Когда Одли вернулся на родину, Смит предстал перед ним жалким неудачником, едва ли не бездомным, и, если судить по меркам того самого заведения, — состарившимся. Не знаю, чем ему удавалось удерживать внимание Одли раньше, но к началу Великой Войны, Смиту нечего было ему предложить, кроме щенячьей преданности. Когда подполковник отправился на фронт, Смит записался в добровольческий полк. Уж не знаю, для того ли, чтобы завоевать уважение Одли или же, чтобы тот его остановил. А результат вам известен. Прослыть героем у него не получилось, а к прочим неприятностям прибавилась гангрена. Одли справедливо сочтёт его дураком за то, что полез, куда не следует. Даже гангрена не поможет сыграть на жалости, поскольку получена не столько в результате боевой травмы, сколько по небрежности. Стоит ли говорить, что внешнее уродство, вкупе с возрастом, не поможет Смиту вернуть себе расположение бывшего покровителя? Ваш пациент всю жизнь выживал за счёт других, а сейчас ему больше нечего им предложить. Теперь, Ватсон, зная предысторию, вы можете видеть, что у Смита нет реальной необходимости держаться за больную руку, а гангрена — не корень всех его бед, а только последний штрих собственной несостоятельности.       Холмс был прав, назвав данное расследование ни чем большим, кроме как раскопкой грязного белья. К концу повествования, меня преследовало чувство, будто я побывал на экскурсии не в одной спальне.       Я смотрел на Смита: он уставился в пол и тяжело дышал, его руки беспомощно дрожали.       — Пойдёмте, Ватсон. В вас нуждаются пациенты, которых ещё можно спасти.       — Постойте! — Смит поднял здоровую руку вверх, но так и не осмелился оторвать взгляд от пола. — Обо мне вы можете говорить и думать всё, что угодно, но такой образ бросает тень на моих друзей, а этого я не могу позволить. Мои близкие люди — намного лучше меня, и я требую, чтобы вы выслушали мою историю из моих же уст. Надеюсь, это очистит, пусть не моё, но их имена.       — Я не собираюсь составлять какое-либо мнение о ваших друзьях, — отчеканил Холмс. — Мне нет до них дела, как не было и до вас, пока вы не набрались наглости снова появиться в моей жизни.       — Я потревожил только доктора Ватсона…       — Это одно и то же!       Смит просиял какой-то мальчишеской искренней улыбкой и встретился с Холмсом взглядом.       — Прошу прощения, мистер Холмс, но это не я потревожил вашего дорогого друга. Обстоятельства сложились благополучные — доктор Ватсон меня не вспомнил. И у меня даже не было искушения открыть ему свою личность. Это сделали вы. Моя жалкая персона не дает вам покоя, насколько я вижу — сейчас я стал гноем в однажды нанесённой вам ране. Так почему бы не исчерпать его полностью? Вам ведь интересно.       — От ваших слов веет флёром поэтического бреда, — небрежно отмахнулся Холмс, и бросил мне через плечо: — Ватсон, ну что вы там застыли как истукан, нам пора!       Смит тревожно посмотрел на меня и в его тёмных глазах по прежнему теплились, ставшие мне привычными за недолгие дни повторного знакомства, надежда и бесконечное доверие. Он не смел обратиться ко мне словесно, не то Холмс спустил бы с него шкуру и отдал другу-кутюрье на пошив второго костюма, но его глаза молили о помощи.       — Мистер Холмс, вы всё равно заберёте мою жизнь, так что не откажите мне хотя бы в последней исповеди!       — Думаете, я собираюсь вас убить? На черта мне марать о вас руки и препятствовать естественному ходу вещей? Вскорости вы сгниёте сами — этот процесс начался задолго до того, как вас поразила гангрена, и теперь подходит к логическому завершению.       — Что же, если такова ваша справедливость, я приму её без пререканий, — покорно согласился Смит, склоняя перед Холмсом голову.       У меня на душе сделалось гадко. Холмс был безкомпромиссно жесток в отношении Смита. Как бы там ни было, мне очень не хотелось, чтобы именно слова моего Шерлока загнали его в петлю. А этим бы всё и закончилось, потому как для этого странного человека мнение его палача, кажется, было самым важным.       — Подождите, Холмс, — пришёл я на выручку им обоим. — Кому сделается хуже, если мы выслушаем его?       — Ватсон, а вам недостаточно уже сказанного?       — Раз уж мы всё равно погрузились в это — давайте пойдём до конца.       — Вам бы этого хотелось? — спросил Холмс, пристально глядя мне в глаза.       Я знал, что этого хочется именно ему, но он до смерти горд, чтобы это признать, так что я ответил:       — Да, я хочу выслушать Смита.       

*

      — После того, как вы догадались, что это я столкнул миссис Джонсон с лестницы, и озвучили это мистеру Джонсону, для меня настали такие времена, которые заставили меня жалеть о том, что вы не отправили меня на смертную казнь. Мистер Джонсон беспробудно спивался. Я сразу же смирился с тем, что перестану для него существовать, хоть и останусь жить в его доме, но… Дело в том, что на несколько лет для него перестало существовать абсолютно всё. Он забросил все свои дела. Что касалось лесопилок, его тесть взял всё на себя. Он также хотел забрать к себе внука, но маленький Юниор отказался бросать отца. Если вы помните, мальчик много болел, но как только ему делалось лучше, он шёл к деду и пытался выучить так много, как только возможно, о том, как правильно вести дела. Мы с ним каждый день на лошади преодолевали огромный путь в другую деревню, но по вечерам юный Джонсон требовал, чтобы мы непременно вернулись домой. Мальчик был единственным, кто общался с отцом. Я, вместе с его дедом и другими слугами, всячески отговаривал его. Видите ли, чувство вины, залитое алкоголем, очень скоро унесло человека, которого мы знали как хозяина дома, оставив на его месте человекообразное животное. Мне больно было это наблюдать, да и мистер Джонсон не выставлял своих грехов и страданий на всеобщее обозрение. Он крайне редко покидал свои покои и впускал только сына, и то, только после того, как Юниор долгие вечера разговаривал с запертой дверью. Я решил, что лучшее, что я могу сделать — это позаботиться о мальчике. Поднявшись с больничной койки, Юниор стал взрослеть с каждой минутой, а я мог только следить за тем, чтобы груз непомерной ответственности не раздавил его детскую фигурку. С дедом он учился управлять лесопилками, я же обманным путём возвращал его к школьным урокам, прося, чтобы это он научил меня счёту и грамоте. Я хотел, чтобы у Юниора сохранилось хоть какое-то детство, а потому отправлял его погостить в дома, под крышами которых беззаботно росли его ровесники. В один прекрасный вечер он заявил, что больше не станет ходить по гостям, потому что случайно услышал, как плохо соседи отзываются о его отце. Тогда я единственный раз увидел, как этот чудесный ребёнок рыдает. Он тряс меня за руку и требовал ответить, какое право имели те люди так говорить о его отце, и убеждал нас обоих, что с мистером Джонсоном всё будет хорошо. Его детские слёзы рвали мне сердце, именно в тот момент, бессильно стараясь успокоить Юниора, я понял, что сотворил, и ощутил всю тяжесть и горесть своей вины. Когда он причитал… его слова…       Похоже, воспоминания Смита завели его туда, куда, при всём желании исповедаться, он заходить не собирался.       — Юниор говорил, что он не может лишиться отца, когда уже потерял мать. Что так не бывает, потому что это несправедливо.       Бедняжка верил в отца безоговорочно, что правда, не столько из любви, — из-за частых болезней Юниора они с мистером Джонсоном не были особо близки, — сколько из страха очередной потери. Каждый раз, когда за мальчиком закрывались двери отцовской спальни, я проводил часы в молитвах, чтобы не сойти с ума от страха за него. Если бы мистер Джонсон причинил ему какой вред… Во времена его пьяного затворничества я как-то случайно встретился с ним в холле. Шатаясь, он брёл в подвал, заплетаясь ногами в подоле грязной разорванной ночной сорочки. Он состарился на добрый десяток лет, из запущенной щетины выросла неряшливая борода, когда-то любимое мною лицо осунулось, покрылось глубокими морщинами и, казалось, даже перекосилось, точно после инсульта, но глаза… Глядя в его глаза, я понимал, что человек, которого я любил, всё ещё находился в этом покорёженном теле. Поняв, что не всё потеряно, я тут же потянулся к нему, в желании очистить его и привести в порядок, но стоило мне произнести его имя, как мистер Джонсон взревел раненым зверем и стал крушить всё, что попадалось под руку: перевернул старый сервант, разбивал горшки с цветами, срывал картины… В общем, делал всё, чтобы удержаться от кровавой расправы надо мной.       Я не мог тогда уйти, не то бы дом остался совсем без присмотра. Дед Юниора интересовался только лесопилками и часто стал ругаться с внуком, когда тот отказался перебраться к нему. Кое-как мне удалось устроить Юниора в обычную школу, потому как частные учителя не брались заниматься с мальчиком, будучи наслышанными о его частных болезнях и общем положении дел в доме. Экономка ушла от нас через полгода после того, как мистер Джонсон запил, заявив, что не может больше на это смотреть. Заботы о домашнем хозяйстве полностью легли на меня. Я мог произвести некоторые расчёты, заплатить по счетам и подлатать стены дома, но возникли проблемы со слугами — нормальные люди ушли искать лучшей судьбы, а те, что остались, распустились окончательно, почти не работали, тыкали пальцем в то, что у меня нет никаких прав давать им распоряжения, и даже открыто подворовывали. Заметив моё отчаяние, Юниор нажаловался отцу, и на следующий день тот повыгонял всех, запретив, однако, нанимать новых людей.       Однажды я не выдержал и поинтересовался, как проходят их встречи с отцом, на что Юниор ответил, что говорит только он, а мистер Джонсон молча слушает. Бесконечная вера и упорство сделали своё дело. Пару лет спустя мистер Джонсон начал отвечать сыну и даже соглашался на вечерние прогулки в саду.       Окончательно он пришёл в себя после смерти тестя — некому стало заниматься лесопилками, их запросто могли отобрать другие акционеры, и тогда бы отец и сын остались без единственного источника дохода. Дед Юниора служил мистеру Джонсону живым упрёком в трагической кончине его жены, так что неудивительно, что мой господин вернулся к жизни только когда тот из неё ушёл.       Холмс демонстративно игнорировал монолог Смита. Он разгуливал по гостиной, иногда вытаскивал книги из шкафа, перелистывал их и ставил обратно, рассматривал индийские сувениры, сдёргивал куски ткани, скрывающие за собой портреты… Но я знал, что, хоть он и оставил мне роль главного слушателя, всё его внимание витает над словами Смита.       — К счастью, за долгий период пьянства его умственные способности не ухудшились, в отличие от состояния здоровья. С управлением лесопилками трудностей не возникло — по большей части из-за того, что после смерти тестя доля мистера Джонсона в этом деле удвоилась. Вернуться же к общественной жизни оказалось не так просто.       Холмс, после того, как исследовал всю гостиную вдоль и поперёк, вернулся в своё кресло у стола, что вовсе не означало его участия в беседе. Он открыл справочник по механике стрелкового оружия и погрузился в чтение. Рассказчика это отнюдь не смутило.       — Мистер Джонсон сделал лучшее, что мог: вернулся в общество путём признания своих грехов и искреннего покаяния. Что правда, покаяние получилось неполным, так как с ним соседствовало оправдание: образу убитого горем вдовца было положено не только прощение, но также сочувствие и даже уважение за любовь и верность, которым и смерть не стала преградой. Мистер Джонсон вернулся в приличное общество, я же утратил его окончательно, когда он сам начал верить в образ, который создал для посторонних. Его внезапно зародившуюся богобоязненность ещё можно было понять. Священнику местного прихода она и вовсе не казалась подозрительной, учитывая, какие суммы мистер Джонсон перечислял на пожертвования. Я радовался тому, что он стал молиться тогда, когда раньше бы потянулся за бутылкой. Как я мог не радоваться тому, что приносило ему истинное облегчение? Но вот роль вечно горюющего вдовца, даже однолюба… Мне было понятно, когда он выставлял себя таковым во время светских приёмов, чтобы защитить себя от общественных ожиданий повторного брака, но потом эта маска стала его второй кожей даже за закрытыми дверями собственного дома. Мистер Джонсон постоянно рассказывал Юниору о матери, желая, чтобы мальчик знал как можно больше. Вполне естественно — я согласен с этим. Вот только он не был близок с супругой и в действительности мало знал о ней, так что замещал правду вымыслом. Но мистер Джонсон сделался одержимым идеей такой посмертной любви к жене: перебрался в её покои, перечитывал книги из её шкафа, большинство из которых находились там ради заполнения пустоты полок, а не её сознания; развесил по дому её законченные и незаконченные вышивки вместо картин; и даже попытался написать по памяти её портрет. Это всё привело к тому, что он стал думать, будто действительно любил её…       — Почему вы так уверены, что это неправда? — внезапно прервал его Холмс.       Впервые за вечер он посмотрел на Смита как на полноценного человека, с которым можно вести разговор. Более того, он смотрел на него так, будто Смит должен был дать ответ на вопрос, который ему не удалось разрешить самостоятельно.       Смит непринуждённо улыбнулся и пожал плечами.       — Потому, что это неправда. Никогда не было правдой.       Холмс резко захлопнул справочник и отбросил его на стол так, что книга с грохотом сдвинула железную миску с кусками отмершей плоти.       — Вы убили его жену из ревности! Я помню ваше письмо с объяснениями, но всё, что там написано — вздор.       — Я согласен по поводу письма. Тогда я пытался найти рациональное объяснение своему поступку, но позже признал, что это был импульс. Ужасный импульс, из-за привычки следовать которому представителей моей расы справедливо приравнивают к животным.       — И этот импульс был вызван ревностью! — прикрикнул Холмс, пытаясь его дожать.       — Вовсе нет. Как я мог ревновать, если мистер Джонсон никогда не любил свою жену?       — Самонадеянный болван! Как вы можете это утверждать?       — Я просто знаю, — Смит ответил так спокойно и уверенно, будто это было самой естественной вещью на свете.       Это полностью обезоружило Холмса. Он сморгнул несколько раз, словно проверяя, не спадёт ли со Смита маска посвящённого в таинство, недоступное ему самому.       Родной мой, как он мог знать, какова на вкус безраздельная любовь, не знающая сомнений? Я не смог ему этого дать. Не только для Смита настало время покаяний. Гонясь за ответом на вопрос, который можно получить лишь проживая подобный опыт, Холмс сделался таким, каким я его оставил много лет назад, разменивая нашу маленькую домашнюю трагедию на счастливую жизнь в браке с милой Мэри. Ни солидный возраст, обозначенный серебром на висках и глубиною взгляда речных глаз, ни тибетские практики, ни «суссекское отшельничество», ни военные закал и костюм не помогли ему удержать лицо. Предо мною сидел тот же молодой, растерянный, измученный сомнениями, отвергнутый однажды любовник.       — Но откуда? — бессильно спросил Шерлок, более не выказывая признаков враждебности.       — В близости такие вещи всегда очевидны, разве нет?       Смит перевёл взгляд с Холмса на меня. По его словам выходило, что он следил за нашей жизнью по рассказам, так что не мог упустить «Знак четырёх», и теперь, по всей видимости, ждал от меня подтверждения своей аксиомы. Таким образом я сам попал на скамью подсудимых, хоть, кажется, Смит возлагал на меня роль адвоката. Но как я мог защитить Холмса от правды? У нас была совсем иная ситуация. Я действительно любил свою жену. Шерлок знал. Прочувствовал это на своей шкуре, в тот единственный раз, когда я отверг его. Что я мог тогда сказать?       Я только молча смотрел на Холмса, надеясь увидеть, что всё это давно пережито и больше не ранит. Но в тот момент, он смотрел куда угодно, но только не на меня. Он больше не мог смотреть и на Смита, поскольку его «знание» о сердечной верности будто сделалось преимуществом в игре, которую, на самом деле, Холмс вёл только с самим собой. Он проигрывал, а я не мог помочь. Мне оставалось лишь надеяться, что эта самая игра — ни что иное, как, привычный Холмсу внешний антураж, и что в действительности он не принимает ничего из этого близко к сердцу.       Мне так и не удалось встретиться с ним взглядом. Холмс встал с кресла, чтобы вернуть на место справочник. Взамен он взял другую книгу и погрузился в чтение, присев на оттоманке в глуби комнаты.       Смит продолжил исповедь.       — Самым ужасным в отношении мистера Джонсона ко мне было то, что он переживал, будто моя привязанность к его сыну имеет те же корни, что и наша с ним связь. Он не говорил об этом прямо. Просто давал мне срочное задание по дому всякий раз, когда видел, что мы с Юниором общаемся. Затем решил отправить мальчика в элитный закрытый колледж. Юниор всячески сопротивлялся, говорил, что вся его жизнь здесь, и что единственное, что ему стоит знать — это как толково управлять лесопилками. Отец убедил его в том, что большой мир склонен к постоянным изменениям, отголоски которых доходят до деревни слишком медленно, а обучаясь в городе, Юниор сможет быть первым, кто внедрит их.       Когда Юниор отправился в колледж, нам стало совсем невыносимо находиться вдвоём в пустом доме. И мистер Джонсон приноровился меня от него отваживать. На два месяца подарил меня пожилой вдове в качестве компаньона. Потом та некстати скончалась. Он отправлял меня прислуживать на благотворительных мероприятиях, которые сам же и устраивал. А затем и вовсе переправил на лесопилку, заявив, что там якобы не хватало рабочих рук. Распорядился, чтобы я жил прямо там, в ангарах вместе с другими трудягами, а не возвращался по вечерам домой. Что же, так было лучше и мне самому. За всё то время я перепробовал много разной работы, приобрёл навыков и решил, что мне будет лучше уйти и применить их где-нибудь в другом месте. От работающих со мной ребят я заразился легендами о море, двое из них собирались податься в матросы, и я решил к ним присоединиться. Когда сообщил об этом мистеру Джонсону он… избил меня. До потери сознания, в которое, под его яростными ударами, я уже и не надеялся вернуться. Он орал, что не позволит такому дьявольскому отродью, как я, слоняться по свету и разносить свою заразу дальше. Он бросил меня лежать в сарае. Меня выхаживал конюх, не осмелившись, однако, переместить меня в дом. Когда я смог вставать, не падая обратно от головокружения, когда рёбра начали срастаться, позволяя поднять руки, а отёки спали с глаз, так что я мог видеть, что делаю, я решил свести счёты с жизнью, раз уж никто больше так и не удосужился избавить мир от такой твари. Полез в петлю. Спас меня сам мистер Джонсон, пришедший тогда навестить. Как сейчас помню его душераздирающий вопль, крики о помощи, приказы позвать доктора. Он тряс меня, пытаясь привести в чувства, ползал вокруг меня на коленях и рыдал как ребёнок, уткнувшись лицом мне в живот. Держал меня в своих руках, не выпуская даже с появлением доктора, молил о прощении, и о том, только бы я выжил.       Я больше не мог смотреть на то, как ненависть ко мне съедала его изнутри, и как тяжело ему было ненавидеть, всё ещё любя. Потому, поправившись, я ещё раз вызвал его на разговор, попросив дать мне уйти. И он отпустил.       О его кончине я узнал из письма Юниора. Все эти годы мы поддерживали наше тёплое общение по переписке, и оно оборвалось со смертью мистера Джонсона. Перед отходом в мир иной он признался сыну в нашей порочной связи и в том, что именно я убил его мать. Не представляю, как Юниор пережил это известие, ведь долгое время я был единственным близким ему человеком. Он ничего не предпринял по этому поводу, не сдал меня полиции, не написал гневных слов. В своём последнем письме он коротко сообщил о кончине отца, о том, что тот ему рассказал, и что не сможет больше со мной общаться, потому что человека, которого он знал под моим именем, после этого признания больше не существует.       Два года спустя я решился навестить могилу мистера Джонсона и узнал, что перед смертью он продал все лесопилки, оставив сыну хорошее денежное состояние, тем самым порвав для него все связи с родной деревней и дав шанс построить лучшую жизнь в городе.       При отъезде из деревни мне благоволил попутный ветер. Я нашёл работу прямо в поезде, на пути в столицу. Мистер Глейн, из адвокатской конторы «Глейн и компания», попросил у меня газету, мы разговорились, ему нужен был помощник, и я, к своему удивлению, пришёлся ему по душе. Мистер Глейн жаловался на избалованных столичных жителей — соискателей работы, которые запрашивают больше, чем на деле стоят, склонны постоянно искать лучшей судьбы, сменяя одно рабочее место за другим, и, в отличие от нас, деревенских, наглы и отнюдь не трудолюбивы. Вот как бывает: я ехал в Лондон, не имея и малейшего понятия, куда пойду в поисках работы, а в итоге ступил на перрон Виктории уже в новой должности.       Так вышло, что я стал помогать мистеру Глейну не только с бумагами, но и с делами сердечными. Он был человеком семейным, и, узнай кто о его романе на стороне, это могло обернуться крахом не только для его репутации, но и для карьеры. У меня же, по понятным причинам, такая жизненная ситуация не вызвала осуждения. Да и многие мужчины, претендовавшие тогда на руку Маргарет, скорее позавидовали бы мистеру Глейну, а не осудили его. Моя милая Маргарет была порядком его моложе, юна, но в самом возрасте для замужества. Семья давила на неё, родители настаивали на том, чтобы она наконец сделала свой выбор и вступила в брак, но вместо этого Маргарет всё больше обрастала поклонниками, тем самым усложняя и оттягивая выбор, который уже давно сделала в пользу женатого мужчины.       Моя, поначалу скромная роль состояла в том, чтобы сопровождать Маргарет на мероприятия, где они могли видеться с мистером Глейном, и устраивать прикрытие для их прочих встреч. Несмотря на то, что эту роль мне отвёл сам мистер Глейн, поручая присматривать за юной, по-детски наивной любовницей и сдерживать её такие непосредственные, но такие неуместные порывы, Маргарет вскоре приняла меня за самого верного друга и лучшего подельщика. Я глубоко проникся участием в её судьбе и волнением о её будущем. Любовь к мистеру Глейну той милой девчушки, какой она была в те годы, была такой искренней и сильной! Маргарет верила, что она поможет им преодолеть все преграды. Она витала в облаках, в то время как у мистера Глейна эта любовь нисколько не выбивала почву из-под ног. Он твёрдо стоял на земле и собирался оставаться ровно там, где он есть. На все её мечтательные «давай сбежим», он отвечал «давай жить сегодняшним днём — его у нас никто не отнимет», но шло время, и сегодняшний день всё сильнее упирался в призрачное завтра, где Маргарет ждало вынужденное замужество. Это призрачное завтра отдалилось страшной трагедией — родители Маргарет погибли в поезде, когда обрушился мост. Бедняжка тогда так плакала… и именно после этого она значительно повзрослела, хоть никто, кроме меня, не смог тогда этого заметить. В тот период жизни мы оказались самыми близкими друг другу людьми. Прелесть дружбы в том, что, не будучи обременёнными строгими канонами прочих социальных ролей, люди в ней открываются сильнее и соприкасаются сразу всеми гранями своей личности. В глазах мистера Глейна Маргарет ещё долго оставалась капризным игривым ребёнком, а я уже осознавал, что он видит её таковой, именно потому, что ей так хочется. После похорон она сказала мне: «Это я виновата. Они погибли из-за меня. Я ненавидела, когда они давили на меня, стараясь выдать замуж. Так хотела, чтобы это прекратилось. И вот их нет. Желания бывают опасны». Я уже хотел броситься её успокаивать, как она вдруг добавила: «Ну что же, теперь я просто обязана пойти до конца».        После смерти родителей Маргарет попала под опеку кузена, который нисколько не питал к ней ни любви, ни сочувствия, считая, что девочка только то и делает, что позорит семью. Он не собирался считаться с её желаниями и заявил, что по истечении траура он выдаст её замуж принудительно. Маргарет давила на мистера Глейна. Требовала, чтобы тот предпринял что-нибудь. Он сдался и посоветовал ей принять своё положение. Даже норовился помочь в выборе достойного супруга, за что удостоился звонкой пощёчины. Бедняжка Маргарет весь остаток вечера прорыдала у меня на плече, а потом махнула на всё рукой. Она больше ничего не собиралась предпринимать, но и облегчать жизнь мужчинам, которые распоряжались её собственной, она не собиралась. Она собиралась использовать всю ту траурную отсрочку, что ей отвёл кузен, до последнего дня, а после сыграть свадьбу, выставляя на всеобщее обозрение собственные принуждённость и отвращение к супругу. С мистером Глейном она, напротив, вела себя как ни в чём не бывало, всё так же искала с ним встреч, была радостна и легка. Такое поведение заставило его знатно понервничать.