Личное дело

             Когда миссис Соммерс налетела на меня с сообщением о том, что за мистером Скоттом явились двое сомнительных джентльменов, я тут же ринулся в указанном ею направлении, но опоздал. Мне только удалось увидеть, как Шерлок добровольно следует за ними. Точнее, он шёл между ними, точно заключённый. Так это виделось мне, но, судя по спокойной реакции остальных свидетелей происходящего, обе стороны негласно условились вести себя мирно, чтобы не привлекать внимания. На мой оклик никто не обернулся. Холмс, сохраняя непринуждённый вид, сел к ним в автомобиль, точно это был какой-то кэб, который он сам же и остановил. Его двери захлопнулись перед самым моим носом, а Холмс даже не соизволил на меня посмотреть. Я порывался поймать кэб и пуститься за ними в погоню, вот только я не имел при себе оружия, на счету была каждая минута, а кэб мне попался далеко не сразу. Именуемые мною похитители Холмса ушли в отрыв к тому моменту, когда мне удалось остановить один. За этот короткий промежуток времени я вернул самообладание и отчётливо понял, что ничем не мог ему помочь. Я ничего не знал ни о людях, которые забрали моего Шерлока, ни о ситуации, что вынудила их так поступить. Я опасался, что если стану действовать вслепую, тем самым могу скорее причинить Холмсу вред, чем принести пользу. При всём своём желании помочь Холмсу, я должен был действовать в его интересах, а потому, как только мне удалось поймать кэб, я назвал адрес единственного человека, которому могло быть о них известно.       В «Диогене» я наделал много шуму, прежде чем мне удалось отыскать Майкрофта Холмса. Я честно пытался соблюсти правила этого заведения, но тогда уже плохо помнил язык жестов, не говоря о том, что ситуация не располагала к особой учтивости. Быть может, старший Холмс услышал меня сразу, но в силу лишнего веса у него ушло много времени на то, чтобы добраться из личного кабинета в холл. Майкрофт ни разу на моей памяти не снизошёл до суеты. Он появился в тот момент, когда блюстители порядка пытались выставить меня за дверь.       — Куда вы его спроваживаете? Верните доктора Ватсона на место, здесь от него будет меньше вреда, чем за дверью, — поспешил распорядиться он, а мне бросил короткое: — Молчите и следуйте за мной.       Долго исполнять его приказ я не сумел. Коридоры «Диогена» подобны замысловатым лабиринтам, и мне тогда казалось, что Майкрофт ведёт меня самым длинным путём.       — Шерлока забрали. Приехали двое неизвестных и увезли его!       — Да что вы такое говорите? — ответил он нараспев. — Это ужасно. Наверное, я должен срочно что-нибудь с этим сделать?       Я чувствовал себя блохой, скачущей на его чайном блюдце, и мне оставалось утешаться тем, что Майкрофт не был бы так спокоен, попади Шерлок в настоящую беду.       — Выходит, вы знаете куда его отвезли?       — Да. Я также успел распорядиться, чтобы после пустой траты времени, которое моему брату собрались посвятить эти чрезвычайно занятые личности, его доставили сюда. Так что советую вам успокоиться и дождаться его.       Наконец Майкрофт открыл дверь своего кабинета и позволил мне проследовать за ним. Это была не та комната, в которой мне однажды удалось побывать, когда мы с Холмсом работали над делом о «Греческом переводчике». Здесь не обнаружилось никаких элементов декора и роскоши. Белые стены казались стыдливо голыми без картин, и только благодаря тусклому освещению, придававшему этой холодной комнате ощущение уюта, я не могу сравнить её с больничной палатой. Очевидно, что этот кабинет был более личным и в нём не принимали посетителей. Всё было рассчитано на одного человека: один стол, один стул и одна кушетка. Не было даже книжного шкафа. Это напомнило мне квартиру на Пэлл-Мэлл и теперь мне удалось уловить в интерьере совершенно иной подтекст: нетронутое бытом пространство говорило вовсе не о скромности хозяина — это Майкрофт был самой солидной ценностью, картиной с тайными шифрами, не нуждавшейся в обрамлении.       — Кто эти люди и что они хотят сделать с… вашим братом?       Один раз я уже назвал моего Холмса по имени, ещё в холле, а Майкрофт обладал большим благоразумием, чтобы не придать этому значения прилюдно. Но когда мы остались наедине, он вряд ли бы спустил мне с рук эту провокационную фамильярность. Старший Холмс водрузился в кресло и ленивым жестом указал мне на кушетку, но я тогда не смог бы долго усидеть на месте.       — Я думаю, вы и сами прекрасно поняли, кто они, доктор Ватсон.       Люди из разведки. Других вариантов у меня не нашлось.       — Не стоит видеть в них врагов. Это не те ветряные мельницы, с которыми вы привыкли бороться вместе с Шерлоком. Лучше уж проявите к ним сочувствие. Эти джентльмены собрались поучить нашего мальчика хорошим манерам, а кому как не нам знать, насколько это занятие бессмысленное и трудоёмкое?       — Он ни в чём не виноват!       Словосочетание «поучить хорошим манерам» вызывало у меня резко отрицательные и мрачные ассоциации, потому успокоиться я не смог.       — Холмс ни в чём не виноват. Я могу подтвердить это, отвезите меня туда, и я дам показания. Операция провалилась по моей вине, и я готов нести ответственность. Отправьте меня к ним…       Майкрофт оборвал меня резко, на его и без того недовольном лице хорошо читалась злость с примесью омерзения.       — Бога ради! Не хватало, чтобы ещё и в разведке знали о вашей романтической дружбе.       Кровь отхлынула от моего лица, когда я услышал этот обличительный возглас, и оно попыталось слиться с белыми стенами.       — Сядьте. — Майкрофт высоко вскинул голову и его третий подбородок слился со вторым. — Вам лучше присесть, доктор Ватсон. — Спокойствие вернулось в его голос вместе с непрямым приказом. — Шерлок не пострадает, в отличие от моей репутации, подмоченной нашим родством.       Старший Холмс в дружеской манере заговорил со стенами, а мне позволил слушать.       — Я сразу предупредил их, что Шерлок — весьма неудачная кандидатура для такого задания. Он всю жизнь проработал на себя, ни перед кем не отчитываясь, и именно поэтому его сейчас потревожили. Конечно, его личные понятия справедливости и слишком сильная вовлечённость, в которой он, конечно же, ни за что не сознается, также сыграли свою роль. После того, как хлор был выпущен по нашим позициям, Шерлок решил, что всё кончено. Мой милый братец возомнил, будто лично проиграл войну, и ушёл в тень зализывать свои раны, — на этих словах Майкрофт посмотрел на меня весьма неоднозначно.       — Я подвёл его.       Я пожелал исповедоваться перед Майкрофтом Холмсом. Он не стал бы меня жалеть и только от него я мог добиться осуждения, которого поистине заслуживал.       — Холмс справился со своим заданием. Он успел, а я…       — Блаженно проспали послание, чем, быть может, спасли ему жизнь. Видите ли, Шерлоку дали чёткие инструкции, которые он, конечно же, неоднократно нарушил. Главное предписание велело ему докладывать исключительно «на верх», и даже его связной не имел доступа к информации, которую передаёт. Его обращение к вам было жесточайшим нарушением правил.       — Но у него не было времени на их соблюдение! Когда Холмс узнал о газовой атаке, было слишком поздно связываться с Лондоном. Пока его послание дошло бы до властей, непоправимое бы уже свершилось… Оно и так свершилось, но что я хочу сказать…       — Спасение наших войск не входило в его обязанности, доктор. Шерлок должен был только узнать характер газа. И это знание мы хотели использовать на будущее, в более долгоиграющей перспективе.       — Как это понимать?       — Применение газового оружия является грубым нарушением Гаагской конвенции о правилах ведения войны. На такое нарушение не могут не отреагировать даже те страны, которые не входят в число наших союзников. Вот только немцы довольно скрупулёзны в вопросе формулировок и не могут не придраться к тому, что Гаагская конвенция запрещает только применение отравляющих снарядов, но не газов.       — Не хотите ли вы сказать, что британское правительство намеренно допустило эту атаку?.. — Нервы звенели в моём голосе натянутыми струнами. — Какого чёрта? И ввиду того, что из-за дурацкой формулировки дополнительных санкций нам не добиться, эта жертва была напрасной?!       — Остыньте, доктор Ватсон. Всё не так просто. Я соглашусь, что наша жертва печальна, и её можно было бы избежать, если бы государством управляли люди, у которых больше ума, нежели тщеславия. Видите ли, в правительстве есть такие личности, которые в первую очередь будут заботиться о репутации, даже когда у них под боком взрываются бомбы. И даже когда немцы ткнут нас носом в эту злосчастную формулировку, они будут настаивать на мнимом правосудии.       — Я всё равно не вижу причины, по которой нельзя было выдать солдатам хотя бы повязки!       — Именно это я и пытаюсь объяснить. Пока наши власти возмущаются газовому геноциду, целесообразнее было бы отплатить немцам их же монетой, но это ниже их достоинства. Это правительство хорошо для мирного времени, но совершенно никчёмно в военное время. Многие знающие люди пытались их вразумить, даже я лично предпринял эту попытку, но тщетно. Как вы наверное догадались, моя власть имеет косвенный характер и не в моей компетенции отдавать прямые приказы. Нам нужно было дать солдатам погибнуть, чтобы тем самым вызвать негодование высших военных чинов. Если наше предложение прибегнуть к ответной газовой атаке будет высказано их устами, властям придётся прислушаться, чтобы не допустить бунта в вооружённых силах.       От всего сказанного у меня вскипела голова. Относительно я понимал, что слова Майкрофта имели смысл, но не мог принять того факта, что все эти меры были необходимы. Мне казалось, если я соглашусь с ним, то предам всех товарищей, павших на поле боя. Я, как и многие не особо сведущие, но преданно верящие в своё государство граждане, считал, что политика заканчивается там, где начинается война, которая служит доказательством её поражения. Майкрофт Холмс дал понять, что война, напротив, служит прямым продолжением политики, её самым острым и дорогостоящим инструментом. Попытка разобраться с этим была равносильна копанию в кровавой грязи, и я не мог этого вынести. Я вскочил на ноги и обвиняюще ткнул в Майкрофта пальцем.       — Вы… все вы… Это война, тысячи солдат шли туда защищать свою родину, а вы не дали им шанса, обратив всё в грязную политику!       — Каждый отправляющийся на войну солдат был готов умереть за свою родину, имеет ли значение, каким образом это осуществилось?       — Теперь уж точно нет. Не когда они в могиле.       Я ощутил головокружение и подступающую к горлу тошноту и поспешил вернуться на кушетку. Я сгорбился на ней и запустил пальцы в седую шевелюру, стараясь удержать в руках голову и себя.       — Похоже, я ошибся, когда счёл вас достаточно разумным человеком для такого разговора. Вы впечатлительны как новобранец, а ведь у вас в этом деле имеется какой-никакой опыт. Вам не следовало идти на войну, доктор Ватсон. В молодости над пушечным дымом витает флёр романтики, но в ваши годы вы уже способны были увидеть там лица демонов, и, как я вижу, это вас сильно подкосило. Простите меня за этот разговор. Я думал, что с возобновлением военной карьеры вы стали лучше разбираться в организаторских вопросах, но, как я вижу сейчас, вы предпочли оставаться слепым исполнителем чужих приказов. Я также посмел предположить, что тесная дружба с моим братом могла подготовить вас к моему изложению военных реалий, но Шерлок вас слишком оберегал.       — А вот этого не нужно. Я ни за что не поверю, что Холмс согласился на миссию, зная о ваших планах.       — Разумеется, он понимал необходимость всех этих манёвров ещё до того, как ему успели их озвучить. Шерлок знал обо всём и тем не менее принял задание.       — Нет, вы плохо знаете своего брата. Выходит, у него была идея, как воспрепятствовать осуществлению вашего плана или хотя бы не допустить жертв.       — Не хочу вас разочаровывать, но Шерлок действительно поддерживал наши взгляды и придерживался бы их до сих пор, если бы его не отправили непосредственно на фронт. Вы знаете, как кардинально это место способно повлиять на мировоззрение. Когда наш мальчик оказался в самой гуще событий, холодный разум сдался под натиском чуткого сердца.       — В послании он велел выдать солдатам марлевые повязки… если бы только я не проспал…       — Уверяю, всё получилось наилучшим образом. Если бы Шерлок не положился тогда на вас, то явился бы к командирам лично, а учитывая то, что пришёл бы он с вражеского фронта, его либо застрелили бы сразу, либо связались бы с разведкой, чтобы подтвердить его личность и информацию, которую он передаёт. А учитывая то, что, как вы теперь знаете, спасение солдат не входило в интересы разведки, она бы не признала Шерлока своим шпионом и велела бы уничтожить его без разбирательств.       Всё это было слишком. Я просто хотел поскорее увидеть Шерлока и убраться вместе с ним подальше от всего этого безумия.       — Так зачем он им понадобился сейчас?       — С него потребуют итоговый доклад и отчитают за невыполнение инструкций. Простые формальности. На самом деле хорошо, что они нашли Шерлока именно сейчас, потому как из-за внезапного исчезновения его уже готовы были признать перебежчиком и врагом народа. Ещё лучше, что вы додумались прийти ко мне, а не последовали за ним на допрос. В разведке не знают, что Шерлок обращался к вам за помощью, я позаботился о том, чтобы его связной, передававший вам послание, причислился к пропавшим без вести. В противном случае его проблемы возросли бы, и к ним причислились вы.       — Но почему Холмс дал найти себя сейчас? Это след вашего влияния?       — Нет, после возвращения брат слабо шёл со мной на контакт, а я пообещал ему не вмешиваться и позволить самому принимать решения. Его нашли из-за вас.       — Из-за меня?       — Вы ведь тоже считай что пропали бесследно. Вы не забыли, что у вас вроде как есть семья и военные обязанности? После того, как вас доставили в Лондон, они потеряли с вами связь, и Вэйланд Мюррей послал запрос в Королевскую Армию о вашем местонахождении. Он обладает неплохим влиянием, не ради каждого подполковника будут проводиться такие работы, и не каждого солдата будут так искать. Потому, ажиотаж, раздутый вокруг вашей скромной персоны, привлёк внимание разведки. Им было достаточно одного вашего имени и упоминания о странном компаньоне с повязкой на лице, чтобы сложить два плюс два. Или лучше сказать: один плюс один? Это ведь почти что народная примета: где Шерлок Холмс — там и доктор Ватсон, где доктор Ватсон — там и Шерлок Холмс.        После услышанного я уже не мог думать ни о чём ином, как о побеге, скажем, в Антарктику. Куда-нибудь настолько далеко, откуда я бы уже не мог навредить Холмсу. Страшно было подумать, сколько раз за всю жизнь я мог подвести его, даже не заподозрив своего предательства.       Майкрофт цокнул языком. Моё изобилие эмоций его явно утомило — серый кардинал привык общаться с людьми, которые сухо обмениваются фактами и уходят по-английски.       — Доктор Ватсон, вы, как обычно, не о том переживаете. Может, в этом и есть ваша особенность? Вы — человек наоборот, — рассуждал Холмс так, будто искал для себя оправдание моему существованию. — Вы спасаете Шерлока случайными или же интуитивными действиями, но думаете, что тем самым вредите ему. На самом же деле вы причиняете ему настоящие неприятности именно тогда, когда думаете, что действуете во благо.       От такого замечания я почувствовал себя так, будто дух мой завис где-то в глотке, пока тело падало в разверзшуюся под ним бездну. Назвал ли Майкрофт моим мнимым благом нашу «романтическую дружбу»? Так или иначе, я не собирался погружаться с ним так глубоко.       — Теперь, когда мой брат завершил свои дела, не хотите ли вы разобраться со своими?       Для меня этот вопрос прозвучал как нечто ультимативное: словно бы Майкрофт собирался отправить меня в Морпет или же напротив, вздумал запретить мне возвращаться туда. Я не знал, какое решение перевесит на чашах его весов, и предпочёл замолвить за себя слово перед Фемидой.       — Я не могу оставить его. Только не сейчас.       — Пойдёмте со мной. Я представлю вам альтернативное решение.       Майкрофт вывел меня через другую дверь кабинета и вновь повёл по запутанным коридорам «Диогена». Большинство комнат, мимо которых мы проходили, пустовали и не имели даже дверей. Вскоре мы оказались в тупике коридорных лабиринтов. Там Майкрофт отодвинул засовы на внушительной железной двери и пропустил меня внутрь. Ещё один шаг спустя я упёрся во вторую дверь, теперь уже деревянную. Когда я обернулся к своему проводнику, он кивнул головой, давая понять, что эту дверь можно открыть без ключа, достаточно было толкнуть.       Внутри оказалась такая же пустая комната с деревянной обивкой, тесная, точно лифт, а единственным источником света служил светильник, висящий рядом с одинокой достопримечательностью этого помещения.       На стене висело деревянное устройство, с виду напоминающее аккуратно отпиленный кусок крышки пианино или большую книгу на маленькой полке. Из её центра тянулся вперёд круглый чёрный цветок, сверху на меня смотрели большими глазами два велосипедных звонка, а сбоку, зажатый в железных тисках, на проводе повесился шахматный ферзь.       — Вам известно, что это такое? — полюбопытствовал Майкрофт не без фирменного снисхождения.       Такие вещи забываются со временем. Мы никогда им не пользовались. Это изобретение, бесспорно, свидетельствовало о великом достижении научного прогресса, но тогда ещё плохо приживалось в быту. Но я знал.       — Это телефон.       Разумеется, я не был таким узколобым человечком, который пугается всего нового и открещивается от даров науки как от дьявольского промысла. Вот только когда Майкрофт выходил на линию с Морпетом, я волновался так, словно на другом конце услышу голос с того света. Я знал процедуру: говоришь в чёрный пластмассовый «цветок», прикладываешь к уху такого же чёрного «ферзя» и ждёшь ответа. В отличие от голоса, звучащего на патефоне, голос в телефоне ужасал: слышать знакомого человека, разговаривать с ним, но совершенно не видеть его. Куда тогда девать ищущие глаза?       Моему Холмсу доводилось говорить по телефону, но он остался недоволен. Сказал, что такой метод связи хорош для срочности и плох для качества. Шерлок предпочитал письма, потому как почерк давал больше данных о характере, настроении и быте клиента, нежели только голос звонящего.       Я оторопел, когда Майкрофт Холмс передал мне «ферзя». Я не был готов говорить с кем-либо из Морпета и, — на что и пытался мне указать этот умнейший человек, — никогда бы не нашёл нужных слов. Их просто не существовало для оправдания моего безответственного поведения, но люди, которые ждали на том конце Англии, заслуживали лучшего к себе отношения и имели право знать.       — Джон Ватсон слушает, — неуверенно сказал я в «цветок».       Когда через несколько секунд «ферзь» зазвенел голосом Мюррея, мой внутренний неандерталец-консерватор смутился. Во мне проснулись какие-то животные инстинкты, которые настаивали на том, что раз слышится голос — рядом должно быть существо, которому он принадлежит. Мои глаза рыскали по комнате в поисках знакомой физиономии Мюррея. Само помещение с телефоном было слишком тесным. Ещё и Майкрофт вышел, закрывая за собой тяжёлую железную дверь, — странно, что зная о моей жизни больше меня самого, он уважил меня такой приватностью, — так что я почувствовал себя в ловушке. Моя внутренняя, замаскированная образованием и докторским халатом дарвиновская обезьяна, не обнаружив перед собой источника звука, всполошилась и требовала спрятаться в джунглях от невидимого хищника.       Пришлось взять себя в руки, вспомнив технический процесс коммуникации. Я — не жертва, а Мюррей — не хищник, и пока его слова дойдут до меня сквозь трубку-ферзя, он успеет переменить тему и пенять по новому поводу.       Вэйланд не произнёс ни одной фразы, из-за которой я долго откладывал этот разговор. Он не обмолвился ни о смерти Эдвина, ни о Кэйтлин — хотя, наверное, потому, что она тогда была рядом. Казалось, события всего-то минувших трёх недель Мюррей оставил в далёком прошлом. Теперь его волновали насущные цели, в которых я бы ему понадобился. Он начал сетовать на добровольцев-новобранцев, которые прибывают в наш корпус в немыслимых количествах, и которыми нужно кому-то (мне) заниматься. Резко и критически выразился по поводу моей попытки вернуться на фронт, но больше всего возмущался по поводу моей неформальной деятельности в Литтоне. В своих выражениях Мюррея занесло так далеко, что моей миролюбивой жене, которая, как оказалось, во время нашего разговора находилась рядом с ним, пришлось вырвать у него трубку.       — Джон, дорогой мой, — сказала она, торопясь, — бросьте вы его слушать. Война расставляет всё и всех по своим местам, и если вас забросило в Лондон, оставайтесь там. Вам так будет лучше, я знаю, — в голосе Кэйтлин не было ни упрёка, ни отсылки к нашему браку и долгу, к которому он нас обязывает. Она словно подтвердила мне, что мы были только парой хороших, но чужих друг другу людей, которые одно время грелись у общего очага.       — Я буду рада иногда получать от вас весточку-другую, если конечно это не вызовет ревность вашего Лондона.       Тут уже Мюррей отвоевал «ферзя» обратно и заорал так, что его слюна, казалось, стекала со стороны моей шахматно-телефонной фигуры. В ход пошли обвинения в супружеской неверности, в безнравственности и в не оправдании оказанного мне доверия, хоть честнее было бы назвать это возложенными ожиданиями. Я принял бы это близко к сердцу, если бы до этого мне не удалось поговорить с Кэйтлин. Именно она беспокоила меня больше всего, и сказанные ею слова облегчили мне совесть, так что после этого мне было ровным счётом всё равно, сколько брызжущей слюны потратит на меня Мюррей.       Пока я выслушивал его гневные речи, где-то далеко с размаху ударяясь о стену хлопнула дверь, и я услышал крики моего родного Холмса: «Подумать только, они обвинили меня в разыгравшейся фантазии! Сказали, что нуждались в моих услугах, а не в моём вымысле!»       С этой секунды я перестал слушать Мюррея окончательно.       — …у вас было время прийти в себя, даже больше, чем допускают приличия… — глаголил «ферзь», пока я прислушивался к отдалённому шуму.       «Я предупредил их, что хлор был только обманным манёвром. То, что результат удовлетворил их ожидания, ещё не значит, что можно не считаться с новой опасностью. У немцев припасён козырь в рукаве, хлор — не самое мощное их оружие, я чую это!»       — Прекращай дурить, Ватсон.       «Они только посмеялись надо мной. Сказали, что им жаль, если химическая загадка не удовлетворила меня, но видите ли в «реальном мире» простые способы самые действенные!»       — Пора домой. Ты уже две недели как должен быть здесь! И чего это я должен упрашивать, чёрт тебя подери? Это ты должен…       — Я действительно должен, Вэйланд. Только не тебе.       — Ты там совсем, что ли, рехнулся? Меня предупреждали, что присутствует подозрение на контузию…       «Майкрофт, найди мне бинты», — послышалось из дальней комнаты, и я тут же сорвался с места, предполагая наихудшее.       Старший Холмс уверял, что к Шерлоку не применят физического воздействия, но, судя по тому, как он был взбешён, — я слышал это в его голосе через две двери и несколько пустовавших комнат, — мой эксцентричный умник мог спровоцировать тех людей к применению физической силы. Я ринулся вслед за его голосом, позволяя говорящему голосом Мюррея ферзю повеситься на телефонном проводе.       Когда я отыскал путь обратно в кабинет Майкрофта, Шерлок метался по комнате как большой взъерошенный кот. К своему облегчению я не увидел на нём следов насилия. Знал ли Холмс заранее, что я буду ждать его в «Диогене» или же вычислил это уже на месте, но моё появление нисколько его не удивило. Однако он замер, увидев откуда я вышел, сосредоточил на мне свой рассерженный взгляд и поморщился, точно от головной боли. Шерлок и без того был взвинчен после диалога с разведкой, и думать о том, к чему привёл мой телефонный разговор, было для него слишком. Когда я вошёл, Майкрофта уже не было в кабинете, поэтому я позволил себе до минимума сократить расстояние, отделяющее нас.       — Вы не ранены? — спросил я, бережно прикасаясь к его предплечью.       — Нет — я убит! Убит лицемерием, глупостью, беспечностью и недальновидностью… — продолжил возмущаться Холмс по инерции, но потом взглянул мне в глаза и оборвал себя на полуслове. — Вам следовало остаться и дождаться меня в Литтоне.       — Я рад, что решил поехать сюда. Майкрофт пролил свет на некоторые вещи, какие вы предпочли скрывать от меня во тьме.       Я произнёс это без тени упрёка, но Холмс вдруг побледнел и отступил от меня на шаг.       — В чём дело? — взволнованно поинтересовался я, пытаясь вновь приблизиться к нему.       Казалось, Шерлок затаил дыхание и ждал, пока какие-нибудь мои слова разрушат всю его жизнь. Он молчал и смотрел на меня так вкрадчиво, так проникновенно, и я решил, что мне тоже стоит помолчать, посмотреть ему в глаза честно и открыто, чтобы он понял, что я не таю в себе никакой угрозы.       — Что именно Майкрофт рассказал вам? — осмелился спросить Холмс некоторое время спустя.       Он расслабился — именно этого я и добивался, но это его облегчение отозвалось во мне обидой, потому как Холмс успокоился только тогда, когда решил, что я чего-то не знаю, а значит, можно лгать ещё и удерживать меня в неведении и дальше. Я ответил:       — Обмолвился парой слов о вашей миссии. О «вынужденной жертве». О нарушении правил, которое могло стоить вам жизни.       Казалось, Холмсу делалось хуже с каждым моим словом. Он уже не мог смотреть мне в глаза и потупился в пол. Произнёс сипловато:       — Признаюсь, я не хотел, чтобы вы узнали обо мне… видели меня таким. Не понимаю, за какие обиды Майкрофт так жестоко меня предал, я скрывал бы от вас суть своей миссии и дальше, и вот за это мне совсем не стыдно.       — Вы считаете, что я буду взывать к вашей совести? За что?       Холмс невесело усмехнулся и молча покачал головой, не поднимая на меня взгляда. Тогда я взял его за руку, но он тут же попытался её отнять.       — Не надо, Джон…       Мне пришлось ухватиться за его руку обеими своими, чтобы не дать ему отстраниться.       — Прошу, не надо даже пытаться, — взмолился он мученическим голосом. — Потому что после услышанного здесь, вы уже никогда не посмотрите на меня как прежде.       — Тише, тише…       Я поднёс его руку в своим губам и стал покрывать её лёгкими, успокаивающими поцелуями.       — Шерлок, мне и в голову не приходило вас осуждать. Я совру, если скажу, что вся эта ваша подпольная ситуация не идёт вразрез с моими моральными принципами. Майкрофт в своём рассказе доверил мне многое, больше, чем я могу принять, не переступив через себя. Признаюсь, сначала я не поверил, что вы могли согласиться на такое…       — Я и не пошёл на это в конце.       Я видел, как он мечется между желанием поскорее признать и смириться с тем, что моя осведомлённость о его последнем деле развернёт между нами пропасть, и отчаянной нуждой передо мной оправдаться.       — Даже если бы и пошли — это не даёт мне права вас осуждать.       — О, Джон, только у вас из всех людей есть это право.       — Нет, мой мальчик, это не так, а даже если и так, то я никогда не воспользуюсь этим правом.       — Ватсон, если вы сейчас станете меня оправдывать, то лучше воздержитесь, потому что я знал, на что шёл.       — Только не сочли меня достаточно разумным, чтобы принять это. Холмс, я не собираюсь вас в чём-либо обвинять и не считаю, что вы нуждаетесь в оправдании. — Я крепче сжал его руку. — И в моих глазах вы нисколько не сделались хуже. Я птица другого полёта, ваши задачи всегда были сложнее моих, и я верю… — тут я споткнулся о ненадёжное для Шерлока слово и поспешил исправиться, — знаю, что вы всё сделали правильно. Все эти политические игры выше моего понимания, они мне омерзительны, но то, что вы поучаствовали в них, не принижает в моих глазах вашего достоинства. В отличие от меня, вы способны принимать по-настоящему тяжёлые решения. Решения, вследствие которых не будет правых и виноватых, а их итоги можно судить только по количеству жертв. И хоть со своей позиции я не могу назвать эту вынужденную жертву иначе, как предательством, но признаю её необходимость только благодаря вашему участию в операции. Я не разбираюсь в политике и, как мне теперь кажется, мало что смыслю в войне, но я хорошо знаю вас — вы, мой милый Холмс, всегда выступаете исключительно на стороне справедливости.       Продолжая удерживать ладонь Шерлока одной рукой, я отвёл вторую в сторону, раскрывая перед ним объятия, и он тут же подался им навстречу, неприятно робкий. Неужели я действительно так ненадёжен для него, что после всего пережитого нами он всё ещё боится меня чем-либо спугнуть? Он склонился ко мне слишком низко, сгорбился так, словно ему хотелось полностью уместиться в объятиях, спрятаться в моих небольших ладонях от пагубных склонностей собственной натуры. Я не мог винить его. Он ослаб, как и я. Наши объятия оказались слишком слабыми, невесомыми. Ни у кого тогда не было силы держать в руках и другого и самого себя. Мы только тёрлись шеями в знак поддержки, словно пара загнанных лошадей. Старались заставить друг друга высоко вскинуть головы и смело смотреть в завтрашний день.       — Братец мой, ты попросил меня найти тебе бинты, но не предупредил, что мне стоило завязать ими глаза.       Удивительно, как бесшумно может передвигаться такое тучное существо, как Майкрофт. Разумеется, мы с Шерлоком тут же отпрянули друг от друга, но без лишней суеты.       — Просто я знаю, что из-за своей братской любви ты бываешь слеп, когда мне это нужно.       Я поинтересовался:       — Шерлок, но зачем теперь вам эти бинты?       — Как, Ватсон? Вы забыли? На этой войне я потерял лицо.       — Я думал, вы прятались за этой маской от людей из разведки.       — Мой дорогой друг, — расхохотался Холмс, — только вы можете сочетать в себе наивность и мудрость.       — Но тогда какой в этом смысл?       Я долго не мог дождаться ответа, и тот факт, что я рассчитывал его получить, ощутимо раздражал моего Холмса.       — Не знаю, как вы, а я собираюсь вернуться в Литтон. Вряд ли там поверят в чудесное выздоровление.       Это правда. До выздоровления Холмсу тогда ещё было далеко, и в качестве лечения он предпочёл бы кутать своих демонов в белую марлю и подкармливать их со шприца. К счастью, из нас двоих доктор — я.