Личное дело

***

      Жестяной ящик, содержащийся под моим именем в хранилище банка Cox&Co будет открыт только спустя пятьдесят лет после моей смерти, а вместе с ним откроется и сердечная тайна, которую многие из вас сочтут преступным разоблачением.       В деле, о котором я вам поведаю, вы не встретите ни описаний дедуктивного метода мистера Шерлока Холмса, ни случаев из моей врачебной практики, потому как это — наше личное дело. Вероятно, некоторые из вас разочаруются также в наших образах, поскольку в этом деле доктор Ватсон — не известный ловелас, а Шерлок Холмс — не расчётливая машина. И, пожалуй, самым непривычным для почитателей наших приключений станет то, что в нём не воспето торжество человеческого разума, как в остальных моих рассказах, а напротив, это, в своём роде, повесть о потере рассудка. И эту потерю я считаю ценнейшим приобретением за всю свою насыщенную жизнь.

***

      Как это обычно случается, всё началось с сущей глупости, пустякового недопонимания, подогретого пламенными злыми языками культурного общества. «Культурного» в самом прямом смысле слова, поскольку Это Дело началось с нашего визита на балет «Лебединое озеро», поставленный проезжими российскими артистами. Когда мы с Холмсом наслаждались выступлением, к нам в ложу заглянул руководитель балета и сообщил о каком-то деликатном деле, касающемся главной балерины, воистину прекрасной Петровой. Вопрос был настолько щекотливым, что мой дорогой друг пошёл за кулисы один, а меня оставили развлекаться на фуршете. Что же, я тогда нисколько не огорчился, оказавшись в окружении красивейших русских женщин и их стройных ножек. Они ни слова не понимали по-английски, кокетливо хохотали, когда я шутливо хлопал их тростью по бёдрам, и называли меня неким словом, которое их руководитель перевёл мне как «маленький чертёнок». Это был прекраснейший вечер, из-за приятной компании я даже позабыл о загадочном деле балерины, которое, как мне дали понять, совершенно меня не касалось. Я был вовлечён в танец этих невероятных женщин, когда мой друг освободился и нашёл меня. Он спросил, иду ли я домой, и в тот момент разыгравшегося веселья, мне показалось, что никогда я не слышал от Холмса более глупого вопроса. Он ушёл один, после чего я начал замечать, как кружившие меня в танце милые балерины постепенно отсеивались, а их место заняли фигуристые танцовщики балета, которые, к тому же, были ростом выше меня. Я заподозрил неладное, а за спиной раздавались недвусмысленные перешёптывания. Кое-как отделавшись от окруживших меня мужчин, я нашёл руководителя этого разврата и потребовал объяснений. И, получив их, пришёл в дичайшее негодование.       Как оказалось, балерине Петровой мой друг требовался для зачатия ребёнка, на что тот ответил отказом, аргументировав это тем, что уже давно не свободен и живёт со мной пять счастливейших лет. Не то, чтобы я не был рад тому факту, что Шерлок Холмс считает сожительство с моей скромной персоной счастливым, но в каком свете он меня выставил?! Это более чем возмутительно, и пик моего возмущения пришёлся на момент, когда руководитель балета принялся недвусмысленно рекомендовать мне своих мальчиков. Я сбежал оттуда в гневе, готовый отправить моего соседа на самую изощрённую казнь. Я чувствовал на себе взгляды, слышал перешёптывания за своей спиной, и каждый уличный фонарь ловил меня в световой круг позора.       — Холмс! — начал орать я прямо с порога. — Холмс! — крикнул я ещё громче, мгновенно взлетев по лестнице и ворвавшись в нашу гостиную, которая встретила меня приглушённым светом и спинкой кресла, из-за которого выглядывала только пыхтящая трубка моего подлого друга.       — Вот вы где! — сурово начал я. — Вы негодяй, подлец, мерзавец! Из всех подлых выдумок… Что вы можете сказать?       Он даже не развернулся ко мне, не говоря уже о том, чтобы подняться с кресла, так что я сделал ещё один резкий шаг.       — Да не сидите вы! Говорите же! — Я угрожающе потряс тростью. — Говорите!       Так и не дождавшись никаких действий с его стороны, в порыве злости я схватил первый мелкий твёрдый предмет, напоминающий камень (по-моему, это оказалась печатка), и бросил его, целясь в трубку. Та упала на пол, но грохот послышался такой, какой не смогла бы произвести эта небольшая вещь, так что я тут же кинулся к креслу, ужаснувшись, что мог навредить моему дорогому другу.       — Холмс? Вы целы, Холмс?       Сердце упало в пятки, придавив собой весь гнев и обиду, так что голос мой немного задрожал от переживания. Подступившись достаточно близко, я обнаружил, что кресло пустое, а шум при падении создали медные трубки, подсоединённые к табачной трубке Холмса, а сам он стоял, опираясь о стол, и нажимал на педаль, при помощи которой это устройство испускало дым.       — По звуку шагов, я понял, что вы в не очень дружелюбном настроении.       В контрасте со мной Холмс был на удивление спокоен и вежлив, единственным оборонительным жестом были скрещенные на груди руки.       — Как вы могли придумать такую гнусную ложь? — рявкнул я, плюясь слюной, от бурной жестикуляции шляпа едва не слетела с моей головы. — О чём вы вообще думали?!       Холмс начал расхаживать по комнате.       — Ватсон, примите мои глубочайшие сожаления.       И что помешало мне их принять, так это нисколько не извиняющийся тон этого проказника.       — Эта Петрова — сумасшедшая, — продолжил Холмс. — Она загнала меня в угол, и это был единственный способ избавиться от неё, не задев чувств.       — А как же мои чувства? — Я тут же подскочил к нему, продолжая безуспешные попытки донести степень этой трагедии. — Моя репутация? Вы хоть представляете, что натворили? А последствия?       — Ну, посудачат о вас в Петербурге.       — Такие слухи распространяются, как пожар. Я больше не смогу показаться в культурном обществе, не смогу встретиться с боевыми товарищами. Вы не знаете, мой пятый стрелковый Нортумберлендский полк… они выгонят меня и пенсии лишат!       — Ватсон, у вас истерика, — посмел он сообщить самым невозмутимым тоном.       — Обесчещенный, опозоренный изгнанник! — Я начал метаться по комнате, пока не остановился у камина. — Что же мне делать?       Холмс плавно подошёл ко мне.       — Во-первых, избавьтесь от этого цветка.       Лёгким жестом он вытянул у меня из-за уха искусственную красную георгину, которую я тут же вырвал из его рук и бросил в камин.       — Вам смешно, но мы с вами в одной лодке, — всё никак не мог успокоиться я. — Надо что-то делать… Что, если на ком-нибудь жениться?       — Тогда точно пойдут слухи!       — Разумеется, нам нельзя больше жить под одной крышей. Нам надо разъехаться.       — Разумеется, мы сможем видеться тайно, на соседних скамейках в Гайд Парке, на вокзальных залах ожидания…       — Это просто нелепо. Нам же нечего скрывать!       — Это я и пытаюсь вам сказать!       — Пусть кто-нибудь только посмеет что-то сказать — мы его засудим.       — Никто не посмеет ничего сказать, — поспешно уверил меня Холмс. — Все знают, что вы известный ловелас.       — Ещё какой! — не смог не согласиться я, постепенно успокаиваясь. — Женщины трёх континентов могут это подтвердить. А что вы, Холмс?       И тут меня охватило новое беспокойство, ведь о постельных предпочтениях друга мне ничего не удалось узнать за все эти счастливейшие пять лет, да ещё и это его заявление балерине…       — Вы, Холмс? — тихо повторил я, обеспокоенно глядя в его зелёные миндалевидные глаза. Он тут же развернулся и зашагал прочь, бросив мне:       — Спокойной ночи, Ватсон.       — Холмс! — окликнул я его.       И он обернулся, глядя на меня то ли грустно, то ли снисходительно.       — Позвольте спросить вас… — Тут я замялся и стал заламывать пальцы. — Надеюсь, мой вопрос прозвучит не слишком дерзко? В вашей жизни были женщины?       — Ответ: да, — без колебаний отозвался мой загадочный друг.       Я облегчённо вздохнул, улыбаясь. После чего он добавил:       — Вы слишком дерзки.       Холмс держался спокойно, скрывая свои истинные чувства, но, видимо, вздох облегчения стал последним, что он смог от меня стерпеть. Выражение его лица едва заметно изменилось, но мне этого оказалось достаточно, чтобы распознать, что я оскорбил его самые лучшие чувства. Я тут же растерялся, будучи не в силах сказать хоть что-то в ответ, а Холмс только бросил мне «спокойной ночи» и удалился в свою спальню. И мне показалось, что друг ушёл гораздо дальше, непозволительно отдаляясь от меня.       Я не знал, что мне делать, и только тем и занимался, что бродил по гостиной, проклиная себя за глупость. Как я мог говорить ему все эти вещи, и, о Боже, ещё в чём-то обвинять. Мне стало совершенно наплевать на мнение всего культурного общества, из-за которого я нанёс обиду моему дражайшему Холмсу — единственному человеку, чьё мнение для меня действительно имело вес, и чьё хорошее отношение я так боялся потерять. То и дело натыкаясь взглядом на закрытую дверь его спальни, я с каждым разом всё острее ощущал, как сильно им дорожу, а воспоминания о выражении его лица, когда он обвинил меня в дерзости, искажались, рисуя Холмса всё более печальным, разочарованным и отчуждённым.       Если у меня и были действительно правильные мысли, то в тот момент их абсолютно заглушали удары собственного сердца, что вело меня за закрытую дверь его почивальни. Холмс сказал, что я слишком дерзок, так что пусть не удивляется и этому моему поступку. Я приподнял одеяло и забрался к нему в кровать. Мой друг не спал, ничто не указывало на это, кроме собственного чутья. Я — доктор, что пришёл навестить своего безнадёжно больного пациента. Я заподозрил у него порок сердца, так что моя ладонь послужила мне стетоскопом, скользнув на его плавно вздымающуюся грудь. Холмс старался контролировать своё дыхание, но сердцем он управлять не мог. Я чувствовал, как быстро оно забилось под моей рукой. Сердце, без сомнений, самый интимный орган, и для того, кто сумел его коснуться, нет ничего постыдного в том, чтобы исследовать и другие части тела. Так что я скользнул рукой ниже, минуя мраморную грудь и плоский живот, и обхватил самое очевидное доказательство его чувств ко мне. В ту ночь мы с Холмсом занимались тем, чем не приличествует заниматься двум джентльменам, и чем, однако, грешит каждый, надолго оставаясь в одиночестве.

***

      На следующее утро произошедшее показалось мне не более чем странным наваждением, которое, к счастью, отхлынуло, не оставляя за собой даже следов стыда. Никто из нас, будто по немому согласию, не заговаривал о той сумасшедшей ночи. Всё шло как раньше: пациенты, клиенты, приёмы пищи, прогулки… Холмс не перестал быть мне другом, никаких значительных изменений не произошло. Разве что только он мягко улыбался, ощущая на себе мой взгляд, и извлекал из скрипки более нежные, будоражащие душу и воспоминания, звуки. Что касается меня, я волей-неволей взял отпуск в успешной карьере ловеласа. Не то чтобы мы желали продолжить отношения, в которые вступили в бездумном необузданном порыве, но мне понадобилось время, чтобы успокоить страсти в своей душе и забыть о том происшествии. Так что следующее моё свидание состоялось только два месяца спустя.       У Холмса тогда было дело, в котором моя помощь не требовалась, так что он был занят и счастлив дать пищу вечно голодному разуму. Я же, не менее довольный жизнью, отправился на первое, после вынужденного отпуска, свидание с прекрасной молодой особой. Я смаковал её имя, словно яблочный пунш. Амелия. Давно я не встречал такой искренней заинтересованности и добродушного звонкого смеха в ответ на мои шутки. И что меня особенно покорило, так это гармония скромности и раскрепощённости, если не считать пухлых губ и иных выпуклостей.       Так что домой я вернулся в довольно приподнятом настроении, припрятав в карман надежду на скорейшую новую встречу. В гостиной привычно пахло табачным дымом. Я обнаружил Холмса за столом. Он делал записи о последнем раскрытом деле для своего архива. Он бросил на меня быстрый взгляд и коротко поприветствовал.       Язык мой — враг мой, ибо я тут же принялся распыляться о прекрасно проведённом времени, так, если бы Холмс не вычислил всё это, едва я вошёл в гостиную. Однако он слушал меня не перебивая, сказал, что рад за меня, и попросил сделать чаю.       — А как дела обстоят у вас, Холмс? Чем закончился тот интересный случай? — спросил я чуть громче, чтобы он мог услышать меня из гостиной, пока я управляюсь на кухне.       Ответа не последовало. Я списал это на его привычную задумчивость, во время которой друг мог меня игнорировать, так что я молча приготовил чай и направился с двумя чашками в гостиную.       — Холмс? — позвал я, не обнаружив его ни за столом, ни на кушетке, ни в одном из кресел.       Шерлок Холмс мог передвигаться тихо, как тень, если кого-то избегал. Я поставил чашки на стол и постучал в дверь его спальни.       — Холмс, вы там?       — Я проваливаюсь в сладчайший из снов, мой дорогой Ватсон, — протянул он приторным тоном, и я понял, что это могло значить.       Не теряя времени, я бесцеремонно ворвался к нему в комнату, дёрнув дверь с такой силой, что слетела щеколда, на которую, как оказалось, Холмс заперся. Он сидел у изголовья кровати, жилистая рука была перевязана жгутом, а опустевший шприц покоился на его коленях. Холмс лукаво улыбнулся мне, как обычно демонстрируя, что пагубная привычка доставляет ему массу неподдельного удовольствия.       — Ну что вы опять вытворяете? К чему всё это? Вы же так славно воздерживались два долгих месяца!       Я уселся на край той самой кровати и избавил его от жгута, перетянутого столь сильно, что проведи он так пару часов, и это привело бы к омертвлению тканей.       — О, Ватсон, тогда у меня был наркотик посильнее.       Он продолжал улыбаться, и я понял, что семипроцентный раствор кокаина — который я не успел разбавить, чтобы снизить процент до пяти — ещё не успел подействовать, и тем не менее, мой друг уже далёк от реальности и от меня. Его глаза были застланы густой пеленой и горели нездоровым блеском. Я уловил смысл, вложенный в его ироничный ответ.       — Ну что мне с вами делать? Если бы вы знали, Холмс, как мне жаль, что я не могу излечить вас от этой пагубной привычки.       Разумеется, я говорил о кокаине. Холмс горько усмехнулся.       — Ради Бога, только не надо снова меня жалеть. В последний раз чувство жалости толкнуло вас на крайность…       — О чём вы говорите, Холмс?! — Понимание ещё не сформировалось в моей голове, но уже выплеснулось наружу неподдельным возмущением.       — Не будьте идиотом хотя бы сейчас! — неожиданно рявкнул до того расслабленный Холмс и продолжил ровным тоном: — Поступите разумно и оставьте меня. Кокаин уже начинает действовать, так что скоро от моих слов вам будет мало пользы.       Я сжимал и разжимал кулаки, стараясь совладать с бессильной злостью на этого невероятного человека.       — Холмс, посмотрите на меня, — сдержанно попросил я, желая объясниться, но он уже закрыл глаза и проваливался в одни только ему известные страны.       — Холмс! — потребовал я, встряхнув его за плечо.       Вместо того, чтобы посмотреть мне в глаза, он бездумно уставился на мою руку на своём плече. Мне пришлось взять его за подбородок и повернуть лицом к себе, чтобы завладеть его вниманием.       — То, что произошло в этой комнате, когда я последний раз бывал в ней, не имеет ничего общего с чувством жалости, это вам ясно? — строго проговорил я, почувствовав себя обвинённым в самом гнусном преступлении и обмане.       К счастью, друг не задал мне вопроса, на который я не знал ответа. Я не знал, чем была та ночь. Я не желал её повторения, но и ошибкой не считал. Холмс перевёл взгляд на постель и погладил простыни. Я истолковал этот жест превратно, пока он не заговорил снова.       — В моей постели всегда был только сон, а в вашей — только женщины.       — Верно. Постойте… не из-за этого ли вы возвратились к кокаину? Моё сегодняшнее свидание причинило вам боль? Простите, но я не воспринимал вас как человека, которому могу изменить таким образом. Вы мой друг и…       Он перебил меня:       — И я делаю себе инъекции кокаина, чтобы оставаться им.       Он адресовал мне очередную вымученную улыбку, держась за пустой шприц, как за спасательный круг, и в его затуманенном взоре я увидел вспышки борьбы с самим собой. Его сомнения были хуже моих, потому что я решил особо не задумываться о нашей близости, когда он повёл себя как ни в чём не бывало. Но Холмс… этот чрезвычайно скрытный человек наверняка успел понять значение той ночи и проиграть в голове все возможные последствия. Видеть его таким было выше моих сил. В помутневших глазах моего Холмса я наконец-то узрел его измученную душу, а ещё недавно сомневался в её существовании. Гораздо позже я понял, насколько нежной душой он обладал, и как сильно она ранилась о резкие углы его острого беспощадного разума. На тот момент мне показалось, что, чтобы там ни было, это всё не так страшно, как можно прочесть в его глазах.       — О, Холмс… — Я притянул его в свои объятия, поглаживая слишком умную голову, которая сейчас была для него настоящим наказанием. — Мой бедный мальчик…       На этих словах он резко оттолкнул меня.       — Ватсон! Не смейте меня жалеть.       Меня слегка огорчил тот факт, что мой искренний прилив нежности был воспринят им так враждебно.       — Вы не жалкий, друг мой, чтобы я вас жалел. Вы достойнейший человек, которого я знаю, — совершенно серьёзно ответил я.       — В таком случае, что вы делаете?       «Люблю вас» — всплыл в голове ответ, но я молча потянулся к его губам, которые так и не осмелился попробовать в ту роковую ночь. Холмс остановил меня.       — Я не хочу ломать себя и вас, вовлекая нас в отношения, род которых чужд нам обоим. К сожалению, мне не удалось утаить от вас своих чувств, так что теперь мне трудно солгать, что повторения той ночи я не желаю. Но если это когда-нибудь произойдёт, то причиной тому не будет ваше желание утешить меня, когда я нахожусь в таком жалком расположении духа. А посему, мой дорогой друг, я желаю вам спокойной ночи и прошу покинуть мою спальню.