Личное дело

***

      К счастью, наши с Холмсом осложнения не повлияли на ту, по-своему размеренную жизнь, которую мы вели. Что правда, я всё же стал более осторожен в своих поступках и высказываниях, и наблюдал за Холмсом со всей внимательностью, на которую был способен. С того дня я не видел его таким опечаленным, что, впрочем, не давало мне повода вздохнуть с облегчением. Ведь я многое мог упустить, а Холмс так хорошо умел скрываться. Меня утешала лишь мысль, что мой друг весьма отличался от девицы, обманутой обещанием любви. Ведь смысл жизни последней сводился только к этому аспекту, в то время как жизнь моего друга кишела множеством важных интересов. Я не был её центром, а лишь гостем, перед которым великодушный хозяин открывал каждую дверь своего существования. Не за каждой из них был свет, и, будучи обычным человеком, я плохо ориентировался во тьме.       О нашей маленькой тайне я думал ровно столько, сколько способен был сохранять трезвые суждения по этому вопросу. Я пришёл к мысли, что испытываю к Холмсу не что иное, как любовную эмпатию, потому как проявления интимных чувств с моей стороны были только лишь ответом на его собственные. Я восхищался им и боготворил, но мысли о нём никогда не бывали одурманены чем-то, что можно было бы округлить до желания. Мой взгляд по-прежнему был направлен на женщин, и, тем не менее, я смотрел на них, но наблюдал за ним, я смешил их, но сам смеялся над его шутками, я слушал их, но стоило заговорить Холмсу, как я буквально заглядывал ему в рот, внимая каждому слову; я не всегда рассказывал ему о своих дамах, но всегда рассказывал им о моём удивительном друге; я восхищался ими во время коротких свиданий, а им — вот уже пять совместно прожитых лет.       Более того, я наконец-то начал видеть в своих рассказах те улики, из-за которых Холмс обвинял меня в излишней романтичности повествования. Теперь, перечитывая наши истории, я непременно смущался из-за всех тех художественных приёмов, к которым прибегал, чтобы сделать образ моего друга наиболее живым. И пусть! Я не солгал ни единым словом, и если он хочет, чтобы я уделял меньше внимания его особе, а сосредоточился на деталях излагаемого дела, то ему придётся стать менее эксцентричным, обуздать ту жизненную энергию, что неистово выливается в театральность каждого его жеста и движения, и хотя бы попытаться быть менее вдохновляющим. Не могу не привести в свою защиту и тот факт, что Шерлок Холмс предстаёт предо мной не кем иным, как исключительным героем в исключительных обстоятельствах, что у литераторов принято называть романтическим героем.       Холмс стал проявлять чуть больше терпимости к моему уму, старался не досаждать мне в быту вещами и действиями, вредящими домашнему уюту, сделался гораздо более вежливым и даже отказался от кокаина — впрочем, после этого свершения он перешёл на более крепкий табак, запах которого не мог унести даже порывистый лондонский ветер. Мы также начали избегать любых, даже самых коротких и невинных прикосновений. Например, я не мог передать ему чашку чая из рук в руки, а обязался просто ставить её на стол; то же самое происходило и с другими предметами. Именно эта жертва стала для меня настоящей проверкой на прочность. Ранее эти незначительные касания происходили сами собой, и никто из нас не придавал этому особого значения, а без них я почувствовал опустошающую утрату. С тех пор, как вошёл в действие наш пакт «о расстоянии вытянутых рук», я стал замечать за собой желание похлопать Холмса по плечу, подставить собственные плечи его ногам, чтобы он смог вскарабкаться на непреодолимую вышину. Дошло даже до того, что мне хотелось, чтобы мой друг получил какой-нибудь незначительный ушиб, лишь бы я получил возможность до него дотронуться при осмотре! А короткие путешествия в транспортных средствах сделались для меня настоящим испытанием. В экипажах мы сидели друг напротив друга, и к своей беде я забывал, что там есть окна, так что не мог отказать себе в удовольствии касаться Холмса взглядом на протяжении всей поездки, и к моему большему стыду, он всегда смотрел в ответ. Что правда, мой друг никогда не комментировал изменений в моём поведении, хоть, несомненно, замечал их. Того хуже переносилось мною передвижение в двуколках, где нам приходилось сидеть бок о бок, соприкасаясь плечами, бёдрами и коленями. К концу поездки я не мог понять, трясёт ли меня от ненадёжного транспорта и скверных дорог или же от близости сидящего рядом Холмса.       Однажды, проснувшись ранним утром, я обнаружил, что Холмс уже давно бодрствует. Я встретил его в гостиной, когда он надевал верхнюю одежду, чтобы выйти на улицу.       — О, Ватсон, вы уже проснулись?       — А вы, Холмс, по всей видимости, встали уже давно. Куда это вы собрались?       — Мне нужно посетить Скотлэнд Ярд, чтобы передать им новую улику по нашему текущему делу.       — Если вы подождёте каких-то пять минут, я буду готов ехать с вами.       — В этом нет надобности, как только я передам этот предмет в руки полиции, дело будет закрыто. Так что, до встречи, — попрощался Холмс, и уже было собрался уходить, как вдруг я, неожиданно для себя самого, его окликнул.       — Холмс!       — Да, Ватсон?       Я подошёл к нему, и протянул руку для пожатия. Мы обычно прощались таким образом, если кто-то из нас уезжал далеко и на неопределённое время, так что мой друг, должно быть, удивился такому жесту, хоть и не подал виду. Он задумчиво хмыкнул и осторожно пожал мою руку.       — Счастливого пути, — пожелал ему я, чем только усугубил своё, и без того идиотское положение.       Холмс одарил меня насмешливым взглядом, после чего искренне рассмеялся, покидая гостиную, чтобы совершить путешествие всего-то в пару кварталов.

***

      Последнее дело Шерлок Холмс раскрыл более недели назад, а его ценность измерил в «три трубки», так что в соответствии с моими расчётами, основанными на наблюдениях за моим неусидчивым другом, близился период скуки. Эту болезнь, которую Холмс подхватывал так же предсказуемо, как все мои пациенты подхватывали простуду, стоило только осени пролить на Лондон первые дожди. Поначалу, за неимением хоть сколько-нибудь интересного случая, Холмс занимался различными экспериментами, на основе которых писал статьи, внося свой вклад в науку. Однако надолго его не хватало. Обычно он учащал ненавистные мне инъекции кокаина, доходя до трёх в день, а если дело, требующее исключительно его уникального внимания, не подворачивалось дольше, Холмс посещал самые тёмные уголки Лондона, предаваясь азартным играм, и я даже подозреваю, что иногда он участвовал в запретных подпольных боях.       Но на этот раз я не наблюдал за ним никакой подозрительной активности. Мой дорогой друг полностью посвятил себя музыке. Что правда, это занятие делало его особо нервным, поскольку Холмс брал произведения великих композиторов и старался довести их исполнение до совершенства. И если мерить искусность музыканта эмоциями, которые тот вызывает своей игрой, то Холмс доказал свой исключительный талант скрипача, навеяв на меня непреодолимую тоску исполнением «Меланхолической серенады» Чайковского. Казалось, от этой композиции сами стены грустнели и сползали на пол, чтобы свернуться в своих разрушенных углах. Он проигрывал её с утра до вечера, не прерываясь на обед. За это время я настолько привык к постоянному звучанию скрипки, что когда Холмс резко прервался, я подскочил на месте от его порывистого вскрика.       — Бесполезно! — Он схватил нотный журнал и отбросил на стол, где тот приземлился на его беспорядочную картотеку, вздымая пыль. — Чайковский совершенно мне не поддаётся. — Холмс вытащил носовой платок и принялся протирать смычок.       — Отчего же? — искренне удивился я, — Как по мне, эта сложная и многогранная композиция звучала крайне гармонично в вашем исполнении.       — Я не удивлён вашей реакции, Ватсон, — ответил он резко и раздражённо. — Вы уже давно закрепили за мной образ талантливейшего скрипача в своих рассказах. Чтобы читатели получили более-менее объективные представления о моих музыкальных способностях, стоило бы также сообщить им о вашем далеко не музыкальном слухе.       — Как это недальновидно, оскорблять вашего единственного слушателя! — ответил я шутливым мягким тоном.       Холмс только сердито махнул на меня рукой и принялся за исполнение следующей, не менее сложной композиции. Его выбор пал на «Последнюю розу лета» Эрнста, которая резала мой «далеко не музыкальный слух» резкими переходами, если не сказать, перепадами тональностей, сопутствующими щипками струн, что Холмс называл приёмом пиццикато. Скрипка звучала так, словно прикосновения смычка к струнам вызывали у инструмента контрастную истерику, а местами проскакивали звуки, которые, как мне казалось, должны были извлекаться скорее губной гармошкой, нежели плачущей скрипкой. При этом сам Холмс энергично носился по гостиной, словно пытался поспеть за своей игрой.       Я дописывал последнее из писем, которые должен был отправить по почте уже следующим утром, когда Холмс резко оборвал свою игру и унёсся к себе в комнату. Я сразу же заподозрил худшее, потому отложил своё занятие и последовал за ним. Когда я вошёл, он уже открыл шкаф и, не вытаскивая один из личных чемоданов, которые хранил у себя, принялся рыться в нём, как я понял, в поисках заветной ампулы.       — Холмс, вы снова принялись за старое? — начал я тоном, полным бессильного негодования.       Когда-то я боялся даже упрекнуть его в этом нездоровом пристрастии, но когда всё же осмелился, то понял, что мой одержимый друг не то что не обижается на мои нравоучения, а вовсе не реагирует на них.       — Скорее, за новое.       Такой ответ испугал меня ещё больше, я не знал, чего от него ожидать. К своему стыду, я тут же подумал о пополнении в коллекции наркотиков: быть может, пресытившись, Холмс больше не считал кокаин и морфий удовлетворительными для своего изощрённого разума.       — Что вы имеете в виду? — недоверчиво спросил я.       Холмс наконец-то выглянул из-за дверцы шкафа, держа в руках небольшой футляр.       — Взгляните сами, Ватсон, — спокойно ответил он, протягивая мне эту вещь, что привело меня в изумление, поскольку Холмс имел обратную привычку прятать от меня наркотики.       Я ожидал увидеть внутри ампулу с неизвестным мне веществом, в лучшем случае — необычный предмет, предназначение которого мне непонятно, но, открыв футляр, я увидел не что иное, как струны.       — Возможно это и не спасёт мою игру от фальши, но я считаю своим долгом привести скрипку в порядок.       — Боже, Холмс, а я уж было подумал…       — Что я променял струны на иглы? Знаю.       Я ощутил едкий стыд от этого ответа. Какое право я имел подумать худшее об этом замечательном человеке?       — Простите меня, мои подозрения оказались крайне несправедливы.       — И я не могу вас винить, потому как в своих выводах вы предусмотрительно опирались на опыт. Однако, как вы не могли не заметить, поддавшись нелепейшим нежным сантиментам, я некоторое время занимаю себя самой безнадёжной вещью, а точнее, пытаюсь быть лучше, чем есть на самом деле.       — Это невозможно.       Разочарование в собственных выводах тут же послужило мне очарованием его подлинными мотивами. Я мог бы заподозрить его в попытке подпитать то неочевидное тщеславие, которое я замечал за ним, когда Холмс подавал свои достоинства в особо выгодном свете, чтобы произвести неизгладимое впечатление на окружающих, но в этот момент мой дорогой друг показался мне таким открытым и непривычно простым.       — Знаю, со временем пороки моей натуры возьмут верх и обвинят меня в пустой трате времени.       — Вы, Холмс, не можете быть ещё лучше, чем вы есть.       Я и не заметил, что уже некоторое время держу его руку в своей.       —Вы самый потрясающий человек, мужчина…       Почувствовав, что мне не удастся выразить словами всё обожание, что затопило меня до краёв, я поднёс его руку к губам, чтобы благоговейно обцеловать каждый палец, на котором ещё остались глубокие отпечатки струн. Холмс наблюдал за мной пристально и отчего-то затравленно, может, его взгляд выражал мольбу не давать ему ложной надежды. Меня тянуло к нему немилосердно, и весь мир, который мог напугать меня преступной неправильностью происходящего, прекратил своё существование, затменный Шерлоком Холмсом. Прижав его руку к своей груди, переплетая при этом наши пальцы, свободной рукой я потянулся к его лицу, поглаживая драматично выступающие скулы. Невесомыми прикосновениями я умолял его довериться мне. Отчаяние исчезло из его пронзительного взгляда, уступая место предвкушению, пухлые губы призывно открылись, притягивая мой взгляд, а затем и рот. Я не торопился в этом поцелуе, чтобы дать себе возможность распробовать блаженство, подаренное мне этими, как оказалось, удивительно мягкими устами. Я отрывался от них лишь на короткие мгновения, за тем, чтобы глотнуть — не спасительного воздуха, но горячего дыхания Холмса, ставшего вдруг податливым и чрезвычайно чувственным в моих руках.       Я вводил себя в заблуждение, утверждая, что не желаю моего друга в чувственном смысле. Я так считал лишь потому, что не мог думать ни о чём подобном, просто наблюдая за ним, но прикосновения дали мне больше данных о себе самом. Когда я только смотрел на Холмса, подобные желания казались мне неправильными, но близость его тела, касания его рук делали меня глухим к любым рациональным мыслям. Зарождающееся где-то внизу желание не имело ничего общего с похотью, хоть, признаться, сама страсть приятно опаляла. Я не посмею назвать моё желание обладать Холмсом греховным, потому как, несмотря на то, что я держал его в объятиях, ощущая, с каким неистовством он отвечает на все ласки, которые я осмелился ему предложить, мне вдруг стало его не хватать. У этого чувства нет ничего общего с жаждой удовлетворения, моё желание характерно нестерпимой тоской по человеку, что находится прямо в моих руках, утолить которую можно было только пробравшись под самую кожу. Поцелуи утоляли одну жажду, но вызывали другую, и с первым сорвавшимся с его влажных губ стоном, мы перешли черту.       Я действительно всё приукрашу, если скажу, что это был лучший опыт в моей жизни — на тот момент это не было правдой. Лишь скажу, что лучшее чувственное приключение случилось с этим же человеком, только гораздо позже. Тогда же мы оба были крайне неопытны в тех беспорядочных ласках, что так отчаянно дарили друг другу. У меня перехватывало и без того сбившееся дыхание от того, насколько открыто проявлял Холмс своё желание, с какой жаждой он просил большего, он отдавался мне без остатка, проявляя больше доверия, чем я смел просить. И, несмотря на все неловкости, в одном я уверен совершенно — лихорадочный жар страсти ещё никогда не настигал меня так, как в горячей тесноте его упругих бёдер.       Что касается самого Холмса, то позже он отзовётся об этой ночи в одной только ему присущей манере, что одновременно заключает в себе похвалу и оскорбление. Он назовёт это самым скучным разом, а меня — самым заботливым любовником. Должен думать, обе характеристики связаны с тем, как тщательно я его подготавливал, подходя к делу с малопривлекательной в тех обстоятельствах медицинской точностью.       Не успели мы перевести дыхание, как Холмс уже решил заменить душный воздух на табачный дым. Мы сидели в кровати, едва соприкасаясь влажными от пота плечами, и он плавно потягивал трубку.       — Я опасался, что вы съедете от меня, Ватсон. — Он осторожно перевёл на меня взгляд, проверяя, не посещают ли меня и сейчас такие мысли.       — Ну что вы такое говорите, бесценный мой? Разве я могу? Я никогда…       — Тише, мой милый Ватсон, не давайте обещания, которое позже придётся нарушить. — Он затянулся дымом и прикрыл подрагивающие веки.       — Если вы о моих свиданиях, то я больше не пойду ни на одно из них, я просто не могу так поступить с вами!       — Можете, Ватсон, и пойдёте. И поступите вы так не со мной, а ради меня… ради нас.       С его слов я понял, что мне придётся сохранить образ дамского угодника, чтобы задрапировать свой истинный сердечный интерес. В этом действительно есть смысл, поскольку если двое из нас станут избегать женского общества, это породит теперь уже не беспочвенные слухи. Я не хотел омрачать момент беспокойством о будущем, так что склонил Холмса к продолжению нашей практики.       Целую неделю Холмс не покидал надёжного убежища родной нам Бейкер-стрит, и даже когда ему наконец пришло в руки интереснейшее дело, детектив отказался выходить на охоту за преступником. Он даже отказался встретиться с клиентом лично, а предоставил это мне, попросив передать посетителю, что он болен, и предоставил мне опросить его, а сам в это время слушал под дверью. Я крайне удивился такому поведению, не находя ему объяснений, и не смог удержаться от вопроса, когда Холмс послал меня на место преступления одного.       — Мой дорогой друг, отчего же вы сами не можете проехать? Вы уже вторую неделю не выходите за порог нашей квартиры.       — Разве вы не видите, Ватсон? Не замечаете, насколько я по-человечески счастлив, счастлив так сильно и до глупого очевидно, как просто не может быть счастлив Шерлок Холмс? Я не могу кому-либо показаться на глаза, пока я в таком состоянии, это вызовет подозрения…       — И как долго продлится это ваше состояние? — спросил я, не сдержав лукавой улыбки.       — А это уже зависит от вас, мой дорогой доктор. Пока что вы явно не желаете лечить меня от этой лихорадки, а ваши методы только распаляют жар.       Мы пришли к выводу, что не стоит так часто баловать друг друга такими откровенными ласками, чтобы, цитируя моего обожаемого Холмса, сохранять связь с действительностью, ведь когда всё идёт слишком хорошо, волей-неволей перестаёшь верить в реальность происходящего.       И когда долго сдерживаемые порывы вырывались наружу беснующимся вихрем, мы оба вели себя крайне безрассудно. Из-за вопиющей несдержанности моего строптивого любовника мне приходилось зажимать ему рот рукой, чтобы заглушить его бесстыдные стоны, от чего было мало пользы, потому как, если его страсть не находила выход в голосе, то пробивала себе путь сквозь всё тело Холмса, что заканчивалось порчей мебели, синяками на моих боках, когда он слишком сильно сжимал их коленями, и следами от ногтей на его собственных ладонях, если Холмс пытался держать себя в кулаках.       Когда пелена страсти спадала с наших изнеможённых тел, его тут же охватывала паника. Холмс утверждал, что мы оставляем слишком много улик. А однажды даже сжёг простыни, прикрываясь экспериментом. Он утверждал, что постель пропиталась следами выплеснувшегося на неё слишком долгого воздержания, и якобы даже стирка не поможет избавиться от пятен. Он казался мне безумным, когда дело доходило до мер предосторожности. Холмс заставлял меня принимать ванну три раза кряду, он утыкался носом в мою ключицу и утверждал, что моё, чуть ли не протёртое мочалкой до дыр, тело всё ещё хранит его запах.       Что касается нашего основного прикрытия, которое напрямую связано с самой традиционной репутацией, какая только может быть у холостяка, коим я и являлся в глазах общества, то оно заставляло меня чувствовать себя настолько странно, насколько я не чувствовал себя даже из-за связи с Холмсом. Мой друг не упустил из-под своего контроля даже эту часть нашей конспирации. Он сам выбирал девушек, с которыми велел мне заигрывать, и при их выборе руководствовался отталкивающей меня чертой — излишней болтливостью. Замысел Холмса состоял в том, чтобы женщина, которой я оказываю знаки внимания, распространяла как можно больше сплетен о моей в ней заинтересованности и умении обольщать. Это порождало настолько неправильное чувство, что я даже непроизвольно злился на Холмса, который в такие моменты виделся мне чуть ли не сутенёром.       И что казалось мне наиболее странным, он никогда не проявлял ко мне ревности, чего не хватало моей мелочной душе в моменты, которые я был вынужден проводить в компании лепечущих без умолку светских глупышек, вместо того, чтобы сидеть дома с Холмсом и выражать восхищение его великим разумом всеми доступными мне способами. Более того, когда он был увлечён делом, то напрочь отказывался от всех телесных нужд и удовольствий, превращая себя в чёрствое обрамление разума. Случалось так, что, не успев распутать одно дело, Холмс тут же брался за другое, и мы месяцами изменяли друг другу: он мне — с работой, а я ему — с женщинами.       В один прекрасный день мне посчастливилось попасть в компанию интеллигентных людей, чьё общество было мне приятно, и встретить там молодую особу, чья привлекательность сыграла на контрасте с моими недалекими спутницами. Один мой коллега, доктор Риверстон, пригласил меня на ужин в свой дом, где представил мне свою старшую дочь — Джорджину. Это было самое ненавязчивое и деликатное сватовство, объектом которого мне довелось стать. Девушка была хороша собой, имела недурное понятие о медицине, поскольку интересовалась делами отца, привычку мило краснеть от комплиментов, и обладала умением поддержать разговор на интересной ноте, не позволяя беседе скатиться до пустого обмена вежливостями. Кроме того, семья Риверстонов произвела на меня благоприятное впечатление, и мне захотелось быть вхожим в их дом, и я желал бы иметь честь считать доктора Риверстона не только за коллегу, но и за друга.       Когда я обмолвился об этой семье впервые, Холмс отметил, что доктор Риверстон должен быть очень интересным собеседником, и что я просто обязан посетить его дом ещё раз. Выслушав меня после второго визита, он сказал, что у миссис Риверстон определённо талант к воспитанию дочерей, и я так и не смог добиться от него значения этих слов. На третий раз, который стал нашим с Джорджиной первым уединённым свиданием, Холмс отреагировал так, как я совершенно точно не мог ожидать, если не сказать, надеяться.       Я вернулся домой позже обычного, на душе у меня было легко от приятной встречи, а на щеке ещё чувствовался след невинного поцелуя, которым меня одарила милая Джорджина. Я застал Холмса за микроскопом, но даже не надеялся, что он не отправился спать лишь дожидаясь моего возвращения, ведь в тот период он как раз расследовал случай, требующий применения его знаний в области химии.       — О, вы не спите уже который день, Холмс, — глупо начал я, страшась показаться ему излишне довольным. След невесомого поцелуя моей спутницы отпечатался только в памяти, но мне казалось, мой наблюдательный друг может заглянуть и туда.       — Этот случай занимает меня больше, чем постель. — Что для меня прозвучало весьма неоднозначно, так что я даже был задет его словами. — А вы, Ватсон? Как прошло ваше свидание? — не отрываясь от своего занятия, спросил Холмс, и у меня зачесалась щека. Это было очень глупо, поскольку дамы, выбранные им, также прибегали к этой невинной ласке, но, видимо, Джорджина значила для меня несколько больше.       — Незаметно, — отмахнулся я, не выдержал и почесал щёку, чем тут же себя выдал. — Общение с мисс Риверстон даётся мне легко, потому я не заметил времени и вернулся домой так поздно, — неубедительно оправдался я, на что Холмс только неопределённо хмыкнул и поднял на меня свой прожигающий взгляд. Мне сделалось страшно неуютно, особенно когда тишина запала на дольше, чем позволительно даже для близких людей, коим есть о чём помолчать, а Холмс так и не отвёл от меня своего пристального взгляда. — Ну что ж, я, пожалуй, отправлюсь спать, если вы не возражаете.       Холмс только коротко кивнул, так и не отпуская меня взглядом, и я поспешил удалиться. Не успел я достичь своей спальни, как он окликнул меня.       — Ватсон!       Сталь, прозвучавшая в моей короткой фамилии, пригвоздила меня к месту. Едва я успел обернуться, как крепкие руки развернули меня к себе, вдавили спиной в жалобно скрипнувшую дверь спальни и заставили охнуть от своей настойчивости. Холмс приник к моему уху, что заставило меня ожидать будоражащего кровь шёпота, но он только шумно вдохнул, провёл кончиком носа по линии челюсти, словно натасканная ищейка, спустился к шее, что покрылась мурашками от его настырного внимания, и что-то для себя определив, оторвался от сыска и заглянул мне в глаза.       Я же смотрел на его губы, оказавшиеся так близко впервые за долгие месяцы, и, несмотря на уличающие слова, которые непременно должны посыпаться на меня словно камни при публичном наказании, стоит только этим губам открыться, я не мог устоять перед искушением захватить их в жадном поцелуе. Однако их гордый обладатель отказал мне в этом. Не говоря ни слова, как только я потянулся к его губам, Холмс начал оседать на пол, не разрывая зрительного контакта, пока не очутился передо мной на коленях. Напористые руки быстрыми уверенными движениями разобрались c моими брюками, и прежде, чем я смог определить его намерения, моё достоинство попало в плен его невероятного рта. Требовательный язык моего горячо желанного любовника осмелел настолько, насколько не был даже в самых жадных поцелуях, а его напор и старания разносились по комнате самыми неприличными звуками. Холмс исключил всякую нежность из этой ласки, так что я ощутил его требовательность и ненасытность с первых движений, что заставило меня упустить момент накатившего возбуждения и тут же томиться прямо в агонии, прокатившейся по телу неудержимым наслаждением. Я сам начал издавать те громкие стоны, за которые вынужденно ругал Холмса, и меня оправдывает только то, что истома изломала мой голос до неузнаваемости. Ощущая подкашивающую мягкость в дрожащих ногах я непроизвольно ухватился за кудрявую голову моего искусного истязателя и стал подаваться вперёд, навстречу источнику непередаваемого наслаждения. Видимо, Холмсу это не понравилось, потому как цепкие длинные пальцы обхватили мои бедра, обездвиживая их. Так я потерял последние крохи контроля над ситуацией, и мне ничего не оставалось, кроме как раствориться в этом безграничном удовольствии, которое забило через край, ослепляя меня темнотой в и без того невидящих глазах, и выплеснулось с безмолвным криком, прямо в направляющий его рот. Мой ненасытный любовник утолил им свою жажду, не проронив ни капли, после чего медленно поднялся и, окинув меня взглядом с головы до нетвёрдых ног, удовлетворённо улыбнулся и покинул гостиную, предоставив меня самому себе. Я давно не чувствовал себя таким приятно опустошённым. Мне пришлось осесть на пол, дожидаясь, пока утопающее в блаженстве тело вернёт над собой контроль.       Такую ласку можно было получить только в доме терпимости или на заграничном курорте, поскольку приличные женщины, позволившие себе такую вольность, рисковали получить дурную славу, а вступая в брак, ограничивались тем малым, что приводило прямо к зачатию. Но самое удивительное, то, как мой разум отреагировал на такую приятную милостыню... Видите ли, в женщинах я ценю порядочность и недоступность, однако эти качества удовлетворяют только мои моральные устои, оставляя мечтать о большем. То, что сделал Шерлок Холмс... Он обошёл ментальные условности, достигая самого главного, предоставляя мне то, чего я на самом деле хочу от женщин, за которыми ухаживаю, то, что я должен заслужить у них своим пристойным поведением. Мой коварный друг дал мне это просто так, не позволяя даже отплатить ему, так что этот поступок тут же обесценил значение всех свиданий, а ни с чем не сравнимое удовольствие уничтожило радость от тех мелких подаяний, которые я мог ожидать от своих приличных спутниц.       Словом, в следующий раз я встретился с Джорджиной (когда наконец смог вспомнить её имя) только для того, чтобы сообщить, что вижусь с ней в последний раз, поскольку продолжение наших свиданий значило бы обещание женитьбы, а скромный доктор с травмой ноги и скудным кошельком, делящий жилище со своим другом, не может себе этого позволить. Тогда её отец намекнул мне на солидное приданое моей несостоявшейся невесты, что дало мне повод оскорбиться и на том закончить отношения с прекрасной четой Риверстонов.       Так, мы с Холмсом продолжали упиваться своей запретной страстью до поры нечаянного разоблачения, которое настигло нас при настолько щекотливых обстоятельствах, что, если бы сами инспекторы Лестрейд и Грэгстон застали нас прямо в постели, это принесло бы меньший ущерб.       Цена, которую пришлось заплатить за молчание «очевидца», оказалась непомерно высокой. Это сломило Холмса, стало окончанием союза наших тел и едва не сокрушило нашу нерушимую дружбу.