Осенняя песня

      Камешки падают в воду. Расходятся золотые от солнечных бликов круги, пропадают в осоке. Звенят потревоженные стрекозы. Позвенят, сверкая слюдой, и вновь станут столбиками у кромки воды.       Наверное, так было тысячу лет назад, и хочется верить, что будет. Чтобы можно было вернуться на пологий берег реки, к камышам, осоке, слежавшемуся песку и большим облакам.       Двое стоят у реки и сосредоточенно на неё смотрят, не решаясь взглянуть друг на друга. Вот он берёт плоский камешек – когда-то это была жёлтая глина и ил, хорошо видны вросшие ракушки, – берёт и, чуть отведя руку, бросает. Камешек падает на воду плашмя, отскакивает от неё, как лягушка, шлёпается уже дальше и снова отскакивает – так прыгает чуть не до середины реки, а потом тонет. Поверхность смыкается над ним, как рука, – плюк!       – Теперь ты.       Она выбирает камешек, замахивается – блум! Сразу вошёл в воду.       Ей лет четырнадцать. Она настороженная и тихая, а он студент младшего курса, и ему хочется делиться опытом.       Она уедет через несколько дней, он этого толком и не заметит, потому что его дело – поиск, дорога, движение и стремление к неизведанному.       Камешек вошёл в воду. Качнуло волной стрекоз, солнце задрожало в проточной ряби.

* * *

      Вокруг него была темнота. Из темноты полз холод – укрывал колючим, влажным и липким, забирался под куртку и кожу, вцеплялся мелкими злыми зубами. С холодом возвращалась боль. У неё было несколько эпицентров, где-то между рёбер, в голове и в бедре, а остальное тело было периферией, и боль время от времени прокатывалась по нему волнами. В темноте плыли золотистые пятна.       Он знал, что не выживет. Он не подводил итогов, уже не кричал, потому что не мог, не умолял и не вслушивался в шорох капель в пустом коридоре.       Иногда из темноты поднимался, раздувался, как кобра, безликой вопрос: зачем? За каким богатством и счастьем лезли сюда, шли и бежали, ползли, мордой в фонящую пыль?.. Или это обычное помешательство, мальчишья самоуверенность опьянённых удачей людей?       Монолит. Придумают же. Двести лет назад, тысячу – всё мечтали о том же: чтоб пожелали – и сбылось. Такие большие, а за добрую сказку горло перегрызут...       Хорошо, что уже не мерещится. Устал пугаться до судорог, когда в пустом коридоре виделось какое-то из существ, от которых пришлось отбиваться в пути. Семенило, крадучись, стелилось по стенам, надвигалось безглазым смеющимся ликом, а потом вдруг рассыпалось пепельной вспышкой перед глазами, и он приходил в себя.       А ещё несколько раз ему виделся рассвет. Как постепенно темнота разбавлялась, становилась полупрозрачной, из неё проступали стены, осыпавшаяся штукатурка в углу, тёмные запёкшиеся капли на полу, где он лежал. И погибать при свете было как-то обыденнее и спокойнее. Лишь потом он вспоминал, что свету взяться неоткуда: в подвалах под заброшенной АЭС нет ни одного окна. Он тряс головой, и наваждение проходило.       Почему-то вновь вспомнился тот летний лагерь – наверное, оттого, что летом тепло. Что-то он тогда обещал. Вроде недавно, а сколько воды утекло... Что-то хотел сделать, сказать, вернуться и кого-то дослушать... было желание.       Золотой всплеск, отзвук – и разбегается широкими кругами темнота, до самого края.