Осенняя песня

      – Ну что ты опять, а? – Рэда кто-то держал. По-хозяйски обхватил за плечи, стиснул и не отпускал. Это было небезопасно и неправильно. Рэд с трудом высвободился, не открывая глаз.       Феникс, живой и лохматый, таращился на него и сиял. В схроне снова горел костёр, в провал потолка уносились искры. Отсыревшее одеяло пахло сушёными яблоками.       Рэд видел сквозь взвесь Фениксовых мыслей, что скоро будет светать, что жухлая трава у схрона намокла и от реки тянет простым холодным туманом; кажется, небо разбавляется им и оттого светлеет.       – Они мне не приснились? Кто это был?       Феникс помотал головой:       – Я думал, ты знаешь. Они убивают фантазию – так я понял. Им не понравилось, что я здесь.       – И их можно ранить этим? – Рэд кивнул на валявшийся на полу «компакт».       – Их можно прогнать.       В мозгу завертелись вопросы, которые Рэд не стал озвучивать. Просто подтянул ноги и сел рядом с Фениксом у стены. Немного рябило, но боли не чувствовалось. Он знал о доверии, но испытывать его толком не умел и не знал, стоит ли просить тепла.       – Вспомнил что-нибудь, Фень?       – Вспомнил сны. Как будто это было не со мной: смотрел чужими глазами. Сражались люди в доспехах, пешие. Там было поле, тоже туман по краям, клубился. А посреди поля – огромный дуб, ветки такие узловатые в небе. Я или тот, другой, залез на самую высокую, чтобы видеть. Не от страха, просто мне нельзя было биться. А внизу лежало знамя в траве, красное с белым. Трава пыльная. И так стыдно... Я помню, что спрыгнул, оцарапался о кору. Хотел знамя взять и хоть прислонить к дереву, чтобы не лежало. Оно тяжёлое. Вдруг... я не понял тогда. Солнце на лезвии. Сверкнуло, а потом – слабость и удивление. Что-то между лопатками, хочется выдрать и бросить... не верится, – Феникс сглотнул и умолк.       – В реальном бою тебя бы сбило стрелой, наверно, – Рэд сказал наугад.       – Там не было лучников. Было запрещено.       – Вот как. И лошадей, говоришь, не было?       – Был один наш... он нарушил слово. Я видел с ветки ещё, как он возвращается на коне, раскидывает людей. Я треснул тогда кулаком по стволу, глухо. Guillaume, – вдруг с сердцем проронил Феникс и осёкся.       – Парле-ву франсе?       – А? Не знаю, нашло что-то, – он позажмуривался, встал и начал поправлять костёр. Задымилась свежая ветка, согнулась. Он не таился – просто не знал, куда себя деть.       – Бой тридцати, – задумчиво проговорил Рэд, – Французы с англичанами, год тысяча триста какой-то. Знаешь, я как-то иначе представлял себе реинкарнацию...       Феникс посмотрел на него, как на проявившегося кровососа.       – Чего удивляешься? Меня выгнали с истфака ещё при жизни.       – Значит, я из прошлого? Но как тогда...       – А не знаю, – Рэд положил под голову согнутые руки. – Это же сны.       – Я ещё помню имя. Если бы меня сейчас так назвали, я бы не понял. А тот, чьими глазами я видел – он отзывался. Ноэль. Не было в битве такого?       – Да чёрт знает. Гийом был, кажется.       – А здесь есть... какая-нибудь библиотека?       – В три часа ночи. Были школьные библиотечки, только их давно растащили: у торговцев бумага дорогая.       – Чаю хочешь? Он хороший.       Рэд глядел на Фениксовы руки, на то, как он возится со слежавшейся пачкой, на светлый полукруг, обозначенный костром. Уже где-то и котелок успел раздобыть, и теперь его облизывает языкастое пламя. Рэд вздохнул: вроде над углями надо держать... Вкусно потянуло чем-то пригоревшим.       Никакой-то ты не салага. Ты прошёл свою Зону – может, даже не одну. И не ты у меня учишься. Оберегаешь, вытираешь мне сопли, при этом не унижая. Иногда задумываюсь, и стыдно: я среди шатаний и копания в грязи совсем позабыл своё Слово.       – Ты спишь, Рэд?       – Нет, рассказывай.       – Будет смешно, но мне иногда снятся песни. Они не из слов, а будто из картинок, нанизанных на мелодию. Да и мелодия – не напою её: это просто вода переливается в реке или ветер свистит сквозь былинку. Встают какие-то радужные клёны, и замки, и облака, а потом смотришь – это просто песок на откосе, он тихо ссыпается, и получается другая картинка. Просыпаюсь и хочу удержать. Не могу.       – А петь пробовал?       – Пытался. Тут гитара лежит – так я даже дотронуться до неё не могу. Сразу как окрик из прошлого. А оружие будто само в руки легло. Думаешь, я того?..       Вспомнилось: летний лагерь. Холмы, сиреневый шалфей на них, гудят тяжёлые пчёлы. Девочка-подросток тихо идёт и говорит, что шалфей похож на вереск, а в лютне пять парных струн. «Когда менестрель берёт в руки клинок, лютня сгорает в огне».       – Все мы здесь, знаешь, немного того, – Рэд помолчал и решился. – Я тоже расскажу кое-что. У меня есть дело, которое я ненавижу: слушать боль Зоны. Собирать её, накапливать в себе... Отказаться нельзя. В первый год я чуть с ума не сошёл. Надирался в баре, лез за Периметр, даже стрелять в себя пробовал – глупость. А потом выискал противовес. Украдкой, в перерывчиках собирал другое: старые забытые слова, добрые лица старух и юродивых, сказки. Просто для себя, не для Зоны. Я же историк и знаю, что «раньше» не значит «лучше». Но в памяти земли есть такие песни, что верится в эту вольную волю, в золотые терема. Не идиот ли?       Феникс вдруг протянул руку, коснулся его плеча:       – Я не причиню тебе боли. Обещаю.       Ого. Рэд поднял чёрный, чуть удивлённый взгляд, покачал головой:       – Зона уйдёт, и я с ней. – Феникс дёрнулся было возразить. – Я назвал эти осколки «забытое слово». Собирал для себя, но обидно, что никому не достанутся. Если бы можно было их записать... Или просто мысленно передать кому-то. Но даже Док не воспримет: слишком разная у нас память, не можем читать файлы друг друга.       – Спи, Рэд, – только и сказал Феникс.       Костёр почти догорел, остались покрытые пеплом красноватые угли, как блюдо, накрытое тканью. Давно выступили из потёмок бурьяны у входа и начало тропы. Скоро будут заморозки. А дожди когда же?..       Феникс дремал с открытыми глазами, пригорюнившись, согревшийся и нахохленный. Вслушивался сквозь дрёму, как Рэд дышит, но тревожить больше не стал. Хотелось сказать, что он понимает, как тяжело, наверное, было с новичком: обходить аномалии за версту, обращать внимание на шорохи... Спи, Чёрный. Большая сила восстанавливается долго. Ты не позабудешь Слово, а оно – тебя.       Рэд тихо поднялся, чтобы не растревожить Феникса и свою задремавшую боль. Выбрался из схрона и побрёл по заросшей тропинке к реке, мимо мокрых лозин – дальше, через поляны, догоняя туман. Звало не Слово – звала гниль в заброшенных офисных подвалах, бумажная пыль – всё, что породило вчерашние тени. И желание понять. Может быть, ему повезёт.