Осенняя песня

      – Док, подскажи, – Рэд снова уставился в стакан, на золотистые переливы.       Над болотом – туманное утро. Видно из окна световые колодцы между деревьями, и в них тихо клубится, рассеиваясь, дымка.       Док сидит напротив за деревянным столом; смотрит, как всегда, не в лицо, а куда-то в стену – то ли слушает, то ли задумался о своём. Они с Рэдом вроде родня по Монолиту.       – И из-за этого ты всю ночь шёл? – Док тронул лежащий на краешке стола КПК.       – Не знаю. Хотел удостовериться.       – Пацан как пацан. По фото трудно что-то сказать.       – Хотя бы то, что ты тоже видишь фотографии. Значит, он мне не мерещится.       Док пожал плечами:       – Нет гарантий, что я тебе не мерещусь тоже.       – Ты умеешь утешить...       – А сейчас-то он где?       – Вчера нашёл осколок «души». Сегодня понёс к торговцу.       – Надо же, остались ещё...       – Две лавочки на всю Зону. Эти никогда не уйдут.       За окном по-хозяйски прошла старая химера, долго чесалась боком об изгородь. В теле её – застарелая скрипящая боль. Рэд услышал её, как всегда, приглушённо, и добавил в мысленный каталог.       – Расскажи мне о Ноосфере.       Док то ли фыркнул, то ли просто потянул воздух.       – Были здесь когда-то ребята... Не знаю, встречал или нет. В лесу они жили. Так вот они верили, что Ноосфера разумна. Она творит мир, а мир меняет её. Если пришла война, инквизиция, повальная тупость – значит, Ноосфера озлобилась.       – Инквизиция?       – Ну да. Значит, в предшествующую эпоху каждый натворил много глупости и зла. Любая мелочь учитывается. Сочинил сплетню, выругался не к месту – уже нагадил в Ноосферу. Они много молчали, чтобы не засорять мировой эфир. Славные были ребята, хотя...       – Я о другом.       – Всяких творческих и блаженных они считали подключёнными к Ноосфере. Кто-то видит осколки будущего, кто-то – прошлое, а кто-то даёт ей образ, идею. И образ может стать явью.       – «О-Сознание» к этому стремилось.       – «О-Сознание» полезло мерить гармонию алгеброй, а гармония этого, как известно, не любит. Да и у этих лесных ребят потом случился раскол: часть отошла к «Свободе», а часть...       – Дальше я знаю.       – Знаешь, – Док поглядел за окно, туда, где прошла химера. – Мне кажется иногда, что мы все – сон подвыпившего мечтателя. Старая мысль, да и не моя вовсе. Ступай, родной. А то Феникс там без тебя натворит.       Рэд сам не заметил, как уже брёл обратно сквозь туман по скрипучей болотной гати.       Выстрелы он услышал раньше, чем мысли Феникса. Стрельба одиночная и беспорядочная. Сомнений не было: схрон, и Феникс там явно не по банкам стреляет.       Рэд бросился вперёд, на ходу соображая: кто? Чёрт возьми, кому в полумёртвой Зоне понадобилось на них нападать? Мутанты знали, что схрон под запретом, а люди... людей он сегодня в округе не видел.       В мыслях Феникса была свистопляска: «безликие у дверей», «защитить дом», «целься поверх голов»... Кто-то сочился в дверной проём, кто-то царапал по крыше. Их сознания Рэд не мог разглядеть: и вправду – безликие.       Он замер у края поляны. Увиденное показалось сном.       Дом был объят серым туманом. Плотным, как кольцо, и колышущимся, как полынь. Это при том, что в лесу прозрачный утренний туманчик давно рассеялся. Серое кольцо шевелилось и стягивалось, будто хотело смять, заглотить схрон.       Рэд шагнул ближе. Это был не туман вовсе. Серые, высокие, покачивающиеся существа обступили дом. Бесшумно и медленно лезли внутрь, тянули длинные дымные руки. Они молчали, и в их молчании не было ни ярости, ни голода – лишь тупое упорство, как у зомбированных: дотянуться, достать, превратить в серое и холодное. А внутри, за крошащимися стенами был тёплый Феникс. И он отстреливался.       – Эй, рожи! – крикнул Рэд. – Подходите знакомиться.       Рож у них как раз не было: голова – плотный кусок тумана без глаз. Накатило давно забытое – ужас пополам с задором. Рэд был безоружен, но злость хлынула к рукам, взорвалась колким и обжигающим. Он стиснул её в ладонях, сжал, слепил, как горящий снежок – и швырнул в них. Злость заискрилась, прочертила шипящую дугу, врезалась в толпу, рассыпаясь отблесками. Аномалия «тесла» – кажется, так она называлась.       Твари не испугались. Рэд ждал, что их раскидает, но они просто застыли – неподвижные дымы без костров. «Тесла» прошла сквозь них, ударилась в стену и, расплескавшись, разбилась. Они постояли мгновение и двинулись на Рэда мутным потоком.       Страшнее всего была их безликость. У любой, самой уродливой твари в Зоне есть глаза, и уже поэтому её можно принять. Липкий страх стёк в ладони, Рэд сжал кулаки и резко выбросил руки вперёд. Кислотные капли ожгли подступивших теней, вспенились, оставив тлеющие дорожки в тумане, но тени не отступили. Призрачные пальцы, щупальца, ветки коснулись рук, обвивая запястье – холодно, холодно...       Было же что-то ещё! Кроме злости и страха, в самой сердцевине сознания, запрятавшееся в золе... И Рэд вспомнил. Тепло рук, боявшихся причинить боль. Звон кленовых листьев, солнечных, как зыбь в реке...       Огонь не был обжигающим. Он вырвался из ладоней, мягко обвил ближние тени, отчего они сделались розоватыми и медленно заклубились, теряя свою человекоподобную безликость. Огонь перекинулся дальше, подсвечивая их, как заря, набегая на них тёплым валом и подхватывая в водоворот; смешал, высветил, опрокинул их всех, облизнул полупрозрачной волной стены дома и схлынул. Развеялся маревом.       Тени ещё поклубились, сплетаясь друг с другом во что-то единое, поколебались и стали рассеиваться. Размывались в болотную дымку, еле видными нитями плыли к лесам.       Рэд постоял немного, посмотрел и рухнул наземь.