Et cetera

Океан ворчал, постанывал и сердился, словно у огромного животного ныл коренной зуб. Океан был недоволен и тяжело накатывал невысокие волны на берег, цепляя убегающей волной песок и камни. Было темно и довольно прохладно. Заложив руки в карманы и всматриваясь в едва заметную в темноте линию горизонта, Джейн стоял на краю песчаного пляжа у самого края воды. Его всегда тянуло вперед, куда-то дальше, куда только мог достать взгляд — таинственное место, где вода сливалась с небом, переплетаясь оттенками темноты, едва различимых теней и мрачноватых ночных красок. Горизонт, вроде бы статичная линия, был недостижим, напоминая жизнь, что-то важное в ней: добежав до желаемого, достигнув, собрав последние силы, ты вдруг осознаешь, что это — не конечная станция, а лишь произвольная случайная точка, а горизонт — он там, все еще далеко, и только что-то внутри тебя может ответить: надо ли стремиться туда, или душа зовет совсем в другую сторону. Самое правильное иногда — забыть все идеальные представления и просто глубоко вдыхать чистый и прозрачный воздух, и замереть, прислушиваясь к ворчанию океана. Холод проникал под распахнутый пиджак, приникая, прижимаясь к телу, забирая остатки тепла, греясь о его ребра. Было лень шевелиться, застегнуться, или просто уйти в тепло дома, сияющего одиноким огнем окна чуть выше пляжа. Чистый и прохладный, воздух не отпускал и немного пьянил, его хотелось вдыхать еще и еще, полной грудью, всеми легкими, всем собой. А еще хотелось войти в ворчащую стихию, прикоснуться рукой к ускользающей волне, погладить рассерженное чудовище, успокоить, пожалеть. Черт, кажется, он становится сентиментальным… Джейн хмыкнул, представив свою одинокую фигуру со стороны. Потрясающе романтично: так выглядят киношные дураки на пороге прозрения. Особенно развлекал лохмативший отросшие вихры ветер. Унесенный ветром, сентиментальная мечта одиноких домохозяек среднего возраста. Пожалуй, он веселился. Джейн спустился к океану подумать, одиночество в разумной дозе — штука весьма полезная. Весь хаос последнего времени стоило упорядочить, хотя бы в своей голове. Но думать не хотелось, океан приковывал, не давая взгляду оторваться от переливов тени. Он всегда любил океан, странным образом чувствуя свое с ним родство. Не то, чтобы воспоминания будили давнюю боль, но именно океан был рядом, близко в дни короткого счастья тогда, давно, когда его девочки были живы, и потом, на острове, когда все уже было позади, и, вроде бы, ничего не мешало дышать и двигаться, если не вперед, то хоть куда-нибудь, замысловатым зигзагом, по давно выработанной привычке ставшей его сутью. Океан много долгих и отчаянно-бессмысленных ночей слушал его молчаливую исповедь, заглушая рычащими волнами слетавшие с губ крики, стоны, а иногда и вой. Странно, что на том райском острове он как-то умудрился не спиться, вливая в себя местный отвратительный вонючий алкоголь, способный свалить и кита, как обезболивающее и снотворное в одном стакане, закусывая отчаянием и тоской. Все давно позади, вот только океан снова рядом. Холод справился с ребрами и взялся за позвоночник. Стоило немного согреться, в конце концов, он пришел сюда подумать, а не замерзать. Прежние жильцы одинокого домика на пляже, похоже, частенько грелись холодными ночами у костра, оставив целую кучу веток на берегу. Огонь разгорался лениво, без особого желания, медленно и вяло, но постепенно вошел во вкус, вспыхивая все сильнее и, вторя океану, сердито ворчал, иногда стреляя одинокими искрами. На огонь, как и на мощную стихию рядом, можно было смотреть вечность, ощущая растекающееся по телу тепло и становясь умиротворенным и спокойным. Она подошла почти неслышно и встала у него за спиной.  — О чем думаешь? Джейн вздрогнул, и улыбнулся, почувствовав руку на своем плече. Было в этом что-то глубоко символичное — она за его спиной. Черт, он в самом деле становится сентиментальным.  — Какой разрыв шаблона, Тереза. Обычно этот вопрос женщина задает мужчине после секса.  — Хмм, не хочешь уточнить: женщины тебе задают этот вопрос после секса?  — Иногда, одна, довольно дерзкая и крайне любопытная особа спрашивает… в весьма неподходящий момент. Для справки, Лисбон: мужчина в этот момент не способен логично мыслить, все, на что у него хватает сил…  — Не уткнуться носом в подушку и не засопеть сразу? Джейн обиженно фыркнул.  — Это — не сон, это попытка успокоить лаву в крови, вызванную, угадай кем?  — Ну что поделать, если в этот момент ты прекрасно сотрудничаешь и забываешь включить свой хваленый контроль.  — Так это трюк, манипуляция моим расплавленным сознанием? Очень мило.  — Я училась у лучших. И, для справки, я тринадцать лет замужем, кое-что успела понять.  — Безумие, уже 13? А выглядишь девчонкой.  — Особенно молодо я выгляжу в кромешной тьме, не льсти. Я принесла вино и одеяло.  — Святая. Лисбон взглянула на него исподлобья и хихикнула, совсем по девчоночьи. Джейн изумленно приподнял одну бровь. Удивление, ожидание и знак вопроса в одной гримасе. Зачем слова, когда и так все понятно.  — Не расскажешь, Патрик, что ты делал в спортзале ФБР пару недель назад? Голос Терезы был сладким, веселым и немного вредным. Вторая бровь Джейна заняла место симметрично первой. Он пожал плечами.  — Кругом шпионы, никуда не скрыться. Пора менять тренера. Кто донес на меня?  — Все тайное становится явным, сам знаешь. Девочки из моей группы подготовки обсуждали твою героическую борьбу с беговой дорожкой и штангой, а я случайно подслушала. Джейн, ты здоров?  — Абсолютно. Удивило, что ты научилась подслушивать. Ты так неприлично молодо выглядишь, что боюсь быть рядом дряхлой развалиной. И что же щебетали твои девочки?  — Что ты вынослив, как молодой бычок, и красив, как греческая статуя. И что мне повезло…  — У них хороший вкус. А тебе повезло? Лисбон дернула плечом, собираясь отмахнуться и проигнорировать вопрос, но все же ответила.  — Мне повезло, Джейн. Мне невероятно повезло. Мой муж — удивительный, с ним никогда не бывает скучно, даже если очень хочется его треснуть за какую-нибудь очередную эксцентричность. Он — прекрасный отец, обожающий свое потомство, иногда чересчур. Но в этом — он весь. Никаких границ, никаких норм.  — А для тебя?  — Для меня — он единственный. Когда-то думала, что навсегда — это о смерти, о том, что никогда больше…не увидеть, не прикоснуться, не обнять. А навсегда оказалось о жизни. Ее голос дрогнул, но она справилась, взглянув мельком на Джейна, все еще рассматривающего что-то неведомое в темноте океана.  — А у тебя?  — Я чувствую то же самое. Они засмеялись одновременно, усаживаясь на одеяле и разливая вино в бумажные стаканчики.  — За что пьем? — Тереза поерзала на одеяле, устраиваясь поудобнее и потуже запахнув тонкую, но удивительно теплую шаль, привезенную когда-то из Бейрута. Они купили ее через пару часов после ее абсолютной победы. Даже не над прелестной стервой Эрикой, а над самой собой. Тогда она, потрясенная искренностью его простых слов, окончательно поняла, что это — судьба. «Я люблю Лисбон» — его хриплый голос все еще звучал в ушах, и она помнила малейшие интонации. Джейн скользнул взглядом по ее платку и, вероятно, понял, о чем она думает, или угадал. Не стоит ломать над этим голову, в их прошлом слишком много общего. — Пожалуй, я выпью за сходство мыслей. Лисбон кивнула, соглашаясь. Это было ценным, точнее — это было бесценным: недооцененное удовольствие, которое она научилась ценить, когда всей собой ощущаешь, что не одинока, что тот, кто рядом, слышит тебя и разделяет боль или радость, неважно, а важно — что вместе. Тереза оглянулась на причудливую тень, которую отбрасывали их с Джейном фигуры. Тень была смешной — двухголовый разносторонний прямоугольник. Кривоватая призма. Сквозь призму их общей тени смотреть на мир было весело.  — Так о чем ты думал? Джейн снова хмыкнул, оценив ее настойчивость, повел плечами, спасаясь от холода и подвинулся ближе к огню.  — Я думал о трех самых могучих стихиях… Океан, огонь и женщина. Что может быть прекраснее и сильнее? Вечная тайна, мощная и неразгаданная никем. В основном, я думал о женщине. Она сильная и красивая, а ее кожа такая мягкая и теплая под моими пальцами… Это очень острое удовольствие.  — Я выходила замуж за немного циничного парня, способного и черту свернуть мозги набекрень, а он оказался неисправимым романтиком. Всего-то 13 лет прошло, и мы научились разговаривать. Забавно… Мы оба изменились, Патрик.  — Люди редко меняются. Наверно, мы просто научились снимать свои маски, сдирать их, одну за другой, как капустные листья, пока не появилось настоящее лицо, и выяснилось, что дом — не здание, и даже не общие дети, хотя все это — бесценно. Дом — это понимание. Наверное… Я бы мог жить с тобой где угодно: в хижине, в лесу… Он не договорил, словно и так сказал слишком много, и выпил свое вино.  — Увольте, мистер Неисправимый Романтик. Комары, змеи и отсутствие душа — не моя стихия. Мне нравится наш дом, и ни в какой шалаш я переезжать не намерена. Что ты делаешь?  — А ты как думаешь? Пиджак, рубашка, а следом и брюки полетели на песок. Композицию украсили ботинки, очень похожие на своих собратьев — коричневых долгожителей, скончавшихся от глубокой старости.  — И что ты затеял?  — Очевидно, что-то неприличное. Ночь, пляж, океан… Мы здесь совсем одни. Тут все так романтично. Расслабься, Лисбон, а еще лучше, выбрось из головы свои опасения о нарушениях норм и правил, и прочую чепуху. Джейн засмеялся, потянулся с хрустом, стоя в одних трусах у костра, размял торс несколькими движениями, и, подпрыгивая, понесся в сторону океана. Лисбон закатила глаза. Нервничать и устраивать мастер-класс по технике невербальных эмоций и высокохудожественному ворчанию, дав волю драматичным вздохам, не хотелось: в конце концов, она хорошо знала с кем имеет дело. Джейн задержался на мгновение у самой кромки воды, подпрыгивая на одной ноге, сражаясь с последним куском материи на теле, и прыгнул в воду.  — АААААА! Брррр… ААААААААААААА! Еще несколько секунд раздавались вопли и фырканье, а потом донесся крик, нахально-веселый и довольный.  — Иди ко мне, вода теплая. Это снаружи холод, а тут — почти рай.  — Джейн, не сходи с ума, — она ответила громко, перекрывая шум волн, и тихо, почти автоматически добавила. — И не ныряй… Оставалось пить вино и дожидаться на берегу, пока моряк не вернется в гавань. А он всегда возвращался к ней. Джейн выполз из океана, посражавшись немного с волной, не желающей с ним расставаться, подобрал трусы, стряхивая с них песок, и, чуть пошатываясь, побрел к огню. Лисбон смотрела на него, прихлебывая вино, и отчего-то подумала, что он удивительно похож на Тезея, про которого Чарли сочинял недавно доклад. Сын Посейдона, хранимый богами, сильный и мудрый, хитрый и красивый, но всего лишь человек. Интересно, а кто она, из своры тезеевых женщин? Уж точно, не прелюбодейка Федра со склонностью к педофилии, и не Ариадна. У той хоть и была путеводная нить, но проблемы с алкоголем — это всегда неприятно, и нечего сваливать вину на Вакха. Видимо, она все-таки Ипполита — бесстрашная амазонка, родившая Тезею сына, а потом, вроде бы, и дочь. Кстати, было бы очень кстати, чтобы эти сын и дочь поспали завтра подольше, дав выспаться и родителям. Стоит сказать Чарли спасибо за внеплановый отпуск, когда страх и беспокойство отступили, уступив место ежедневной рутине возни с детьми, ленивому лежанию на пляже, барахтанью в волнах. Океан смывал напряжение, расслаблял тело, и страх почти прошел, становясь немного нереальным. Ночь продуцировала глупости, но ей было весело, или это вино такое пьяное? Джейн бросил свои трусы в кучу одежды и вытерся рубашкой, устраиваясь у огня, чуть прикрыв бедра влажной тканью. Она смотрела на его движения, размытые не то вином, не то близостью костра, и ничего не могла с собой поделать. Она любила его.  — Скучала? Голос был хриплым и немного нахальным. Чертов Патрик Джейн не может жить без вызова. Засыхает, как ее цветы, которые она вечно забывает поливать. Но Джейн — не фиалка в горшке, он умел получать то, что хочет.  — Ничуть. Вино прекрасное, я оставила тебе немного.  — Говорю же — святая, — он подмигнул, и начал пить прямо из бутылки, не утруждая себя глупым стаканом. Капля пролилась на грудь, и стекала медленно по загоревшей коже, оставляя за собой розовый след. Лисбон протянула руку и проследила пальцем ее путь, прежде чем остановила и вытерла ладонью. Он откинул бутылку и задержал ее ладонь своей, прижав к ребрам. Странно, как мало им нужно времени, чтобы тлеющий огонь разгорелся.  — Ты что-то рассказывала о моей романтичности? Любишь плохих парней, Тереззза? — удлиненное «з» ее имени отозвалось где-то в позвоночнике. — Я могу быть таким.  — Не сомневаюсь, — она удивилась, что собственный голос звучит в низком регистре, повторяя его интонации. — Что ты задумал?  — Догадайся… — его мокрые волосы щекотали ей щеку и ухо, и прохладная влажная кожа приятно холодила ее горячую.  — Это пляж, Патрик… Общественное место.  — Сколько чепухи у тебя в голове. С кем она себя сравнила из женщин Тезея? Амазонка, это ее стиль. Прекрасная Ипполита, равная мужу в сражении и в постели. Точно, это вино такое пьяное… Лисбон толкнула его в грудь, не сильно, так, чтобы он вытянулся на одеяле, и оказалась на его бедрах. Ее длинный, почти до пят, коралловый сарафан, взлетел тонкой тканью и приземлился вокруг их тел.  — Так гораздо лучше…  — Намного лучше, Терезза… Ни один грешник не в силах отказаться от такого предложения. Она умела быть сильной, яростной и нежной одновременно. И сейчас хотела быть именно такой. Океан стал мощной черной дырой в пейзаже и шумел, ворчал, рассказывал что-то свое, дипломатично приглушая их стоны.

***

 — Думаю, нам пора возвращаться домой… Все уже улеглось, никто не будет и вспоминать ту историю. Чарли пойдет в новую школу, а ты наконец, успокоишься.  — Можно подумать, что ты не беспокоишься. О новой школе я буду знать все, в том числе, какое белье предпочитает жена директора.  — Прости?  — Ну если ей нет дела до ее белья, возможно, ее муж — педофил, или гей, или растлитель, или…  — Не увлекайся. И как ты это собираешься выяснять?  — А, ты об этом… Для этого надо лишь взглянуть на нее, ничего непристойного. Для справки, я всегда мог угадать, что ты носишь под одеждой.  — Пистолет, Джейн. Под одеждой я ношу его. Не забывай, что он у меня есть… А теперь, когда ты уже напялил штаны, можешь поделиться, что тебя мучает, кроме очевидного.  — Пистолет — это серьезный аргумент. Джейн замер на секунду, обдумывая свои слова, набросил пиджак на голые плечи, откинув мокрую и мятую рубашку, и молчал, глядя на Терезу тем взглядом, который она ненавидела. Этот взгляд красноречивее всех слов кричал, что он измучен борьбой с собой, что снова почти ненавидит себя.  — Чарли. Это моя сильно болевая точка. Слишком рано он затеял битву со злом. Ему всего 12. Слова падали отрывисто и тяжело, и Тереза вздохнула. Можно защитить человека от дождя, и даже от пули, но как защитить от него самого?  — Он сделал все правильно, эксцентрично, в твоем духе, но правильно. Разоблачить банду наркодилеров, сажающих детей на наркоту прямо в школе — не всякий взрослый смог бы. Он чувствует себя героем.  — Вот в этом все и дело. Он слишком мал, он просто умный парень, иногда, самый умный в комнате, даже когда я тоже там. Но это слишком рано. Он все сделал сам, не просил помощи, не задумываясь о последствиях. И меньше всего я бы хотел, чтобы это вошло в привычку.  — Ты сам говоришь, что по теории вероятности, подобное случается крайне редко. Я не в восторге от его геройства, но пора уже унять панику.  — Я боюсь, я просто боюсь, Лисбон. Боюсь, что ему это понравится. Тот адреналин, когда устраиваешь подобные штуки — его не заменить ничем. Он умный, но всего лишь ребенок. И боюсь, что это, некоторым образом, пусть подсознательно, игра со мной. Он парень, Тереза, и тоже любит вызов. И он слишком похож на меня, его тянет побеждать и доказывать свою силу и ум, даже если он не понимает этого полностью.  — Он любит тебя, и хочет быть похожим на тебя.  — А у меня есть право на это? Страдания не делают героем… Я сделал все правильно, но я бы свихнулся, случись с ним что-то подобное. Сейчас он знает о сестре и Анджеле, о том, что мы с тобой нашли друг друга в погоне за маньяком. Тот был убит. Точка. И я не знаю, я не могу придумать, как рассказать 12-летнему парню, что его почти идеальный отец, прости мой глупый пафос, убил вот этими руками, прихватив по дороге еще троих, не считая того любителя рисоваться в прямом эфире, отправленного мной под нож Макалистера… Я не жалею об этом, и никогда не жалел. Но нимб героя не стоит детского смятения от осознания простой мысли: убийца, даже во имя добра, даже вынужденно, все равно остается убийцей. Такой правдой нужно делиться как можно позже, а лучше — никогда. Иногда молчание — не ложь, а спасение. И я был бы счастлив, если бы сын выбрал другую дорогу. Но он встал на эту, даже не выбирая. Одно дело, когда ты сам годами идешь по этой дороге, оценивая риски и принимая решения, возможно, не самые умные, и совсем другое — смотреть, как это делает твой ребенок.  — Все образуется, Патрик. Он поймет, и не сломается. Мы вырастили хорошего человека. Подождем, немного подождем. Мы сумеем его защитить, и от правды тоже.  — А если он узнает не от нас? Я не звезда экрана, и мою историю давно забыли, но случайности, их невозможно предусмотреть.  — Теперь ты все хочешь держать под контролем?  — Я в ужасе от мысли, что когда-нибудь он спросит: «А что ты чувствовал, когда убивал его, папа?» Объяснить можно все, придумать любую геометрию, в которой прямые не просто пересекаются, а завязываются в узел, но что будет потом? Я не хочу ему своей судьбы… Она гладила его растрепавшиеся на ветру волосы и прижимала к себе упрямую голову.  — Все будет хорошо, Патрик. Я горжусь тобой, я так тебя люблю. Отпусти, не думай пока об этом, не мучай себя. Он хотел что-то еще сказать, но затих под ее руками. В конце концов, она мучилась и переживала не меньше него, упорно оставаясь под присмотром здравого смысла. Ветер налетел сильным и резким порывом, почти погасив костер. Джейн тяжело поднялся и протянул ей руку.  — Я не думаю. Я хочу в постель.