Тысяча шагов

      Фредерика была взбешена, и лишь правила приличия, привитые с детства, не позволяли ей дать волю гневу. Последний, поздний ребенок, любимица отца, она привыкла к тому, что никто не ограничивал её волю, в результате чего жизнь графини значительно отличалась от жизни её сверстниц. Родные возмущались, но терпеливо сносили её капризы, придирки и насмешки над очарованными ею молодыми людьми, лишь напоминая, что молодость не вечна, и пора, наконец, подумать о собственном гнезде. Фредерика насмешливо улыбалась в ответ. Но после вечера у Лараков её матушку словно подменили. Графиня Ирма резко отчитала дочь и впервые за все время, не слушая возражений, отправила её наверх, в спальню, посоветовав почитать Эсператию и не спускаться вниз, пока её не позовут. Девушка удалилась, гордо вскинув голову, но такое поведение матери заставило её задуматься над последствиями своего своеволия. Она прекрасно понимала, что матушка, в общем-то права: пора примерять чей-то браслет. Беда заключалась в том, что ей не хотелось принимать его ни от кого из тех, кто окружал её. Три дня она провела дома, у себя в покоях, делая вид, что ей безразлично, что мать так ограничила её свободу. Её заключение кончилось лишь на четвертый день, когда они отправились во дворец. День рождения принца Октавия был государственным праздником. Всю дорогу графиня Ирма молчала, почти не глядя на дочь, а Фредерике совсем не хотелось говорить матери о том, что Ричард Горик не делал ей предложения и поэтому нельзя её упрекать в том, что она отказала очередному жениху. Судя по всему, граф никого не посвятил в их последний разговор, то ли находя его достаточно неприятным, то ли просто не придал ему особого значения. В дни, проведенные взаперти, у нее было время, чтобы подумать о Ричарде и его поведении. Она вспоминала каждый его визит, их разговоры и пришла к печальному для себя выводу: он сказал ей чистую правду, что приходил к ним в дом из чувства благодарности и уважения к ее отцу. Он охотно общался с матушкой, беседовал о том, что интересовало графинь фок Варзов, но никогда и ничего не говорил о себе. Что он любит, как проводит время, с кем дружит – все это было ей неизвестно, Горик оставался для неё закрыт, как раковина моллюска, скрывающая то ли песчинку, то ли жемчужину. С женщиной, которая нравится, так себя не ведут. Все это ей хотелось сказать матери, чтобы та перестала на неё злиться, но почему-то было мучительно стыдно. Утешало одно: Горик говорил о своем скором отъезде, он, наверное, уже покинул Олларию и она его долго не увидит. – Два часа и мы просто оттуда сбежим! – Рамиро потянулся, как кот на солнышке. – Пришел обоз из Кэналлоа, там, думаю, найдется что-нибудь интересное! Ричард улыбнулся в ответ. Оружие! У них с Рамиро была одна страсть на двоих. Что ж, ради такого удовольствия стоит потерпеть пару часов. Октавий уйдет к себе достаточно рано, все-таки он ещё мал для полуночных увеселений. После этого можно покинуть празднество. Молодые люди удобно расположились в малой зале дома Алвы. По достижению совершеннолетия Рамиро покинул дворец и обосновался в своем родовом гнезде. Это давало ощущение свободы от излишней опеки и позволяло спокойно встречаться с Ричардом. – Тогда отправляемся! – Ричард отбросил прядь со лба и нахмурился. Идти не хотелось, но он понимал, что Рамиро не может обидеть брата. В огромном зале они появились, когда веселье было в самом разгаре. Октавий, уставший от поздравлений и щебета придворных дам, еле удержался от того, чтобы не броситься к брату. Рамиро ласково улыбнулся мальчику, а Ричард поклонился и быстро проговорил положенные в таких случаях поздравления. Принц ответил ему задумчивым взглядом и улыбкой. – Я всегда рад видеть вас, граф. Надеюсь, вы не будете скучать сегодня! – Я тоже, ваше высочество! Ричард поклонился ещё раз и отступил в сторону. Рамиро необходимо побыть с братом, ну а ему самому следует найти себе развлечение на несколько часов. Он внимательно оглядел зал, размышляя, присоединиться ли к компании Люсьена, махавшего ему рукой, или все же соблюсти куртуазность и пригласить на танец кого-либо из придворных красавиц, как вдруг развлечение нашло его само. К ним приблизилась Мадлон Креденьи и замерла, глядя на Ричарда сияющими глазами. Октавий улыбнулся: молочная сестричка успела рассказать ему о вечере у Лараков. Рамиро прикоснулся губами к щеке девочки на правах родственника, а Ричард почтительно склонился к нежной ручке. – Я рада видеть вас, граф! – щеки девочки полыхали огнем. Эта чистая детская радость, без примеси лицемерия и расчета, была так трогательна, что Ричард решился – Окажите мне честь, графиня Мадлон, стать моей дамой на этот вечер! Девочка важно кивнула, принимая предложение как должное, и положила ладонь на рукав кавалера. – Боюсь, придворные дамы будут разочарованы, – протянул Октавий, глядя вслед ушедшей паре. Рамиро пожал плечами. Мадлон! Крошка умеет выбирать. Октавий настороженно посмотрел на брата. Слабое здоровье отложило отпечаток на его времяпрепровождение: он любил читать и наблюдать за окружающими. Это позволило ему знать несколько больше, чем положено подростку его возраста. В частности, тайну отношений сводного брата и графа Горика он разгадал, хоть и не сразу. Помогли не только наблюдения, но и книги из обширной королевской библиотеки, которые он поглощал без разбора. Конечно, он не все понял из того, что прочел, но мог поклясться, что сводного брата и сына Алана-убийцы связывают отнюдь не дружеские отношения. Мадлен смеялась, болтала за двоих и важно выступала в фигурах танца. Выбор был прекрасен: с непосредственной и умненькой девочкой было легко и весело, не надо было следить за каждым словом, изобретать комплименты и с тоской ждать минуты, когда можно будет сбежать. На нахмуренные брови графини Креденьи он не смотрел, а она не осмеливалась сделать замечание дочери в присутствии Октавия и Рамиро. Ричарду даже начинало нравиться такое времяпрепровождение, когда рядом раздался знакомый веселый голос: – Какой ты жадный, братец! Завладел самой красивой дамой и не даешь другим насладиться столь изысканным обществом! Люсьен беспечно тряхнул головой и ловко склонился к прозрачной ручке: – Ах, графиня, уделите мне внимание, не разбивайте сердце! Мадлон оглянулась на своего кавалера, как бы спрашивая разрешения, и Ричард учтиво поклонился, отступая в сторону. В том, что последует дальше, можно было не сомневаться. – Матушка хочет тебя видеть, братик! Она рядом с графиней фок Варзов! Он редко бывал на охоте, военные будни не оставляли времени для таких развлечений, да и не любил. Что интересного в том, что толпа травит одного несчастного зверя? Сейчас он чувствовал себя тем самым зверем, которого обложили, и вот-вот по команде доезжачего спустят псов. Твари Закатные! Далась матушке эта свадьба! Женевьев улыбнулась сыну и нежно провела рукой по его щеке. – Ты выглядишь усталым, Дик, видно, совсем не высыпаешься. Ричард с грустью подумал, что она научилась лицемерить и язвить. Герцогиня давно дала ему понять, что ей известно об их отношениях с Рамиро, и она не одобряет такой безнравственности. Сказанным сейчас она хотела лишь подчеркнуть, что знает, где он провел эту ночь, впрочем, как и предыдущие. Злило не то, что она печется о его семейной жизни, а то, что, зная правду, пытается навязать ему не кого-нибудь, а Фредерику, дочь своей подруги и друга его отца. Надменная и высокомерная девица, столь явно подчеркивающая свое пренебрежение ко всем и вся, его совсем не занимала. Он считал, что ей необходим такой муж, кто мог бы немного укротить её, как укрощают строптивых кобылиц. Но она тоже имеет право на любовь и счастье. В их среде такое бывает редко, но дочь Михаэля фок Варзова может позволить себе такой каприз. – Я прекрасно себя чувствую, матушка, – он поцеловал её прохладную руку, а затем склонился к ручке графини Ирмы. Леворукий и все его Твари Закатные! Лучше бы на него из засады вылетел отряд дриксов! Там, по крайней мере, ясно, как надо действовать. А что прикажете делать с благородными дамами, которые решили, что им нужно загнать именно его? В роли дичи он чувствовал себя мерзко. Графиня Ирма улыбнулась. – Вы забыли нас, Ричард. Чем мы провинились? Или вы нашли более достойное общество? Захотелось взвыть в голос и нагрубить, но вместо этого он забормотал что-то о делах, поручении короля, что Летние лагеря находятся далеко от столицы. Слушать себя было крайне противно, но не менее противно было смотреть на улыбающихся женщин. Видимо в мыслях они уже достали его из силков и теперь размышляли, как приготовить добычу: зажарить целиком или по частям. Дядя Шарль обучил его военным хитростям, жаль, что придворные интересовали Первого маршала мало. – Я решила возобновить вечера у нас, – заявила Женевьев. – Молодые люди совсем отбились от рук, забыли о куртуазности, о том, что долг рыцаря не только воевать, но и служить прекрасным дамам. – Из меня плохой придворный, матушка. Вряд ли мое присутствие украсит ваши вечера. – Прекрасные дамы будут рады столь достойному рыцарю, граф Горик, – голос у приблизившейся к ним Фредерики фок Варзов звенел ледяным колокольчиком. – Вы будете услаждать их слух рассказами о сражениях, а они… Насмешливая улыбка скользнула по лицу красавицы, и Дик прекрасно понял, что он сейчас услышит что-то вроде «учить вас манерам», но, разумеется, мысль будет выражена более изысканными словами. Дама – не вооруженный противник, на поединок не вызовешь и в лицо латную перчатку не бросишь. Ей можно насмехаться, глядя в лицо нежеланному жениху, мечтая избавиться от него навсегда. Но разве рыцарь не должен помочь даме получить желаемое? – Боюсь, что даже все прекрасные дамы Олларии не смогут мне помочь, графиня. Куртуазность не дается мне, как строптивая кобылица неумелому жеребцу. Стало так тихо, что, если бы вдруг в зал влетела бабочка, то всем стало бы слышно, как она трепещет крыльями. Герцогиня Ларак и графиня фок Варзов-старшая застыли, как изваяния, а в глазах Фредерики сверкнула молния. – Вы действительно слишком много времени проводите среди грубых вояк, сын мой, – голос у Женевьев был тих и спокоен. – Ваши манеры вас не красят. Следовало извиниться. В конце концов, придворные дамы не боевые друзья и не девочки из «веселого дома», и не имел он права так разговаривать, даже если они его целенаправленно, не скрываясь, загоняют в угол, где шипит разъяренная их стараниями кошка. Он грубый, воспитанный в военных лагерях вояка, он не умеет играть в придворные игры. И жена ему нужна не более, чем пятое колесо телеге. Особенно такая, как Фредерика. От одного вида приграничной крепости она в обморок упадет. Но он вдруг понял, что не будет просить прощения. Стараниями графинь фок Варзов двор посплетничает пару недель о грубости Ричарда Горика, посочувствует Женевьев, порадуется за Фредерику и забудет. Он постарается как можно реже тревожить общество своими появлениями, отговариваясь занятностью из-за подготовки гарнизонов для приграничья, мать долго будет чувствовать себя оскорбленной, но рано или поздно тоже простит. И поймет, что не надо устраивать его личную жизнь. Наследники графу Горику не нужны.