Без ума от тебя

Хельга отвлеченно беседовала с Петти, когда завидела его, идущего через танцпол по направлению к ней. Нет, не Арнольда, хоть она и пыталась убедить себя, будто на это не надеется... Сида. Она понимала, к чему все идет. Господи, у этого парня нулевые коммуникативные навыки. И если так считает Хельга Патаки, то это безусловно что-то, да значит. Сид пригладил назад черные волосы, пока приближался к Хельге, вожделенно улыбаясь. Его взор застыл на ее груди. — Эй, Хельга, — сказал он, и выглядело это так, словно он надеялся сразить ее одним только этим наповал. — Потрясно выглядишь. Хельга сдержанно улыбнулась. — Привет, Сид. Что нового? Тот пожал плечами. — Ничего особенного. Живу в спальном районе. Все по-прежнему, — он кашлянул. Хельга опасалась, не прожжет ли он своим взглядом дыры в ее платье. — Слушай... Ты чем-нибудь занята после этого мероприятия? Я тут подумал, знаешь ли... может, мы отправимся куда-нибудь? — Я ведь подружка невесты, вероятно, я не уйду отсюда раньше полуночи. — И что? Поздняя ночь — разве не лучшее время? — он игриво подергал бровями. Хельга демонстративно закатила глаза, невзначай заметив, что Арнольд стоит неподалеку и наблюдает за их разговором. — Сид, ты хочешь переспать со мной? Сид оцепенел. Взгляд его был неподвижен, хотя Хельге была заметна напряженная работа его разума в попытке подобрать достойный ответ на столь прямой и неожиданный вопрос. Краем глаза она увидела, что Арнольд еле сдерживает улыбку. Не долго думая, Сид все же решил ничего не усложнять. — Эм... ну да. Помотав головой, Хельга решила столь же просто его отшить. — Что ж, вообще-то, у меня есть парень. — Оу. Что ж, это клёво. Да, круто. Так что, ко мне? У Хельги округлились глаза от такой наглости. Она с удовольствием впечатала бы его физиономию в начатый торт на соседнем столе, но ей не хотелось портить Фиби свадьбу. Поймав над головой Сида взгляд Арнольда, она одними губами произнесла «Спаси меня». Брови Арнольда удивленно дернулись вверх, но он пришел ей на помощь. — Извини, Сид, — вежливо вмешался он. — Хельга, не желаешь потанцевать? Ее лицо озарилось улыбкой облегчения. — С удовольствием, Арнольд, — последовав за Арнольдом на танцпол, Хельга бросила через плечо: — Ах, да, Сид. В Аду никогда не бывает снега. Композиция была одной из тех старых, которую Хельге не удалось узнать, среднего темпа и расслабляющей. Арнольд аккуратно положил освободившуюся руку Хельге на талию, а другой — сжал ее ладонь в своей. Они предусмотрительно соблюдали дистанцию, осторожно ступая кругом по паркету. — Спасибо, — тихо поблагодарила его Хельга, избегая встретиться с ним взглядом. — Что это вообще было? Хельга снова закатила глаза. По-видимому, в этом она преуспела. — Ох. Сид вошел в комнату, когда я переодевалась. И застал меня топлесс. Ты же знаешь, как горят уши, когда тебя кто-то обсуждает? — Арнольд кивнул. — Так вот, моя грудь, вероятно, горит весь вечер. Арнольд прыснул. — Поверить не могу, что он такой мужлан. Хельга скривилась. — Ау, Арнольд? Мои глаза здесь. Здесь, — она щелкнула пальцами перед его лицом. Он слегка зарделся. — Прости. Он поднял голову и их взгляды наконец встретились. Это было именно то, с чем она не была готова столкнуться вновь. Эта мягко поглощающая мечта, частью которой она желала стать почти всю свою жизнь. Хельга попыталась посмотреть в сторону, но это оказалось невозможным. С того дождливого утра понедельника двадцатидвухлетней давности, когда он впервые увидел, как она стоит, покинутая и одинокая, до настоящего момента, посреди заполненного танцпола, Арнольд вздрагивал каждый раз, когда Хельга поднимала глаза и пересекалась с ним взглядом — пугался интенсивности их цвета, их размера, пучины тех эмоций, что ему всегда удавалось в них разглядеть. Быть может, это и есть ответ, ключ. Может, все дело в ней. В ее тонких, бледных ресницах, чуть затемненных тушью, соблазнительно изогнутых, словно с каждым их взмахом она флиртует. В откровенном, без капли стеснения взгляде, выражающем открытость и заинтересованность. Рухнувшие мечты, неимоверная боль читались в них, словно открытая книга. Ее чувственность, ее смелость, ее раны. И все это было облачено в хрустальную голубую оболочку, сокрыто в красоте цвета. Хельга никогда не была однозначной. Разве он до сих пор этого не понял? Она вздохнула и придвинулась к нему, снова потупив взор. — Что мы сделали не так, Арнольд? — тихо поинтересовалась она. Он позволил себе прижаться щекой к ее мягким волосам, вдыхая остатки цветочного аромата. — Я не знаю, — вымолвил он, хотя секунду назад был уверен в обратном. — Не знаю.

***

В общем, он провел в Калифорнии две недели. Две невероятные, прекрасные, райские недели. Если оглянуться на них, то это время можно было сравнить с каким-то туманом, но одно четкое воспоминание, впечатляюще красивой картинкой о времени, проведенном вместе, сохранилось у Арнольда. Она лежала на кровати поздним утром, солнечный свет струился между ее локонов. Ее стройное, изящное тело словно бессвязная, сбивающая с толку поэма, раскинулось на сатиновом постельном белье кремового цвета. Волосы сливочного оттенка обвивали ее шею, обрамляя очаровательное личико. Она не спала, но проснулась только что и улыбалась ему, и ее улыбка являлась величайшим подарком из тех, что ему когда-либо вручали. Он помнил долгие часы занятий любовью, завязывающиеся в сладостный узел, на и под простынями, на полу, на диване, на балконе, в душевой — во всех мыслимых и немыслимых местах. На четвертый или пятый день он осознал, что запах ее волос не покинет его никогда. Свернувшись калачиком, они засыпали в кровати, и все это ощущалось, словно медовый месяц. Но это было не так. В идеалистичных воспоминаниях Арнольда он понимал, что реальность давала о себе знать, и довольно часто. Он ходил с ней на съемки, где в свою очередь добывал материал для больших статей о фильме, что он и предложил своему редактору, который, впрочем, был не слишком доволен внезапной самовольной отлучкой Арнольда, покуда Хельга мило не побеседовала с ним по телефону. Этот разговор вызвал у Арнольда невыносимый приступ ревности, и не без причины, надо сказать; но стоило Хельге обратить на него внимание своим взором, говорящим «Я твоя», и он разомлел, как влюбленный дурак. Они толком не разговаривали друг с другом, точнее — не столь много. То есть, они говорили, но не разговаривали, если это что-то меняет. Они болтали — о прежних временах, о жизни, на случайные темы, но никогда — о том, кем они являются. По отношению друг к другу, к этому миру. Что они чувствуют. Арнольда не оставляло ощущение, что Хельга не из тех людей, кто может запросто разговаривать о таких вещах. То и дело она отпускала реплики невпопад. — Знаешь, Арнольд, — сказала она однажды, разглядывая сигарету в своих изящных пальцах, — самое... интригующее в тебе, по-моему, не то, что ты так хорош собой... а то, что тебе так мало об этом известно. Как и большинство ее случайных высказываний, это заставило его, журналиста, тщетно перебирать в уме слова для ответа. Сделав затяжку, она выпустила немного дыма через нос. Когда она так делала, то была похожа на дракона — красивую, могучую рептилию, облаченную в оболочку фарфоровой куклы. Вдруг она выбросила сигарету, схватила и принялась жадно пить минеральную воду, словно избавляясь от вкуса табака во рту. И снова взглянула на Арнольда. — Но ты красив, вот в чем дело, — вымолвила она таким спокойным голосом, что заставила его усомниться, с ним ли вообще она разговаривает. — Просто красив в самом правдивом и честном смысле, — интонация ее все меньше походила на драконью, и все больше — на человечью. — Хельга, я... — Арнольд намеревался о чем-то спросить. Он не знал точно, о чем именно, но понял это, когда вопрос был уже готов сорваться с его губ. Но Хельга уловила его вопросительный взгляд и скользнула ближе к нему, провела ладонью вниз по его груди, и вопрос был отложен до лучших времен. Или иной раз он просыпался, обнаруживая ее просто сидящей рядом, хмуро уставившейся на него; или на балконе, свернувшейся в кресле с тетрадью на коленях. Страница всегда оказывалась пустой, когда он вставал позади нее, интересуясь, что не так. В ответ она всегда лишь мотала головой, отделываясь слабым «ничего», и возвращалась в постель, где они оба будут притворяться спящими до раннего утра. И вот в один день — последний день, — он дернул за рычаг. Возможно, ему не стоило начинать. Быть может, со временем все разрешилось бы само собой. Но он сделал это. Они сидели в гостиной за неспешным поздним завтраком. Арнольд не притронулся к пище — был слишком подавлен прошлой ночью, когда отчетливо слышал, как Хельга плачет. Он размазывал еду по тарелке покуда та не стала непонятным месивом. «Я должен сказать хоть что-то», — подумал он и посмотрел на нее. — Хельга? Она подняла глаза, встретившись с его взглядом, и он обнаружил, что она тоже не съела ни крошки. — Да? Он должен был быть прямолинейным, даже если его это убьет. И вполне могло. — Кто мы? Хельга вздернула брови. — Хм... двуногие теплокровные млекопитающие, если память мне не изменяет. Я не сильна в биологии. Арнольд спокойно взглянул на нее, глаза не выражали ни малейшего намека на удовлетворенность ответом. — Хельга... — Что? — Ты знаешь, что я имею в виду. Тебя и меня. Наши отношения. Хельга дернула плечами. — Ты меня спрашиваешь? Я не знаю. Друзья? — она была явно раздражена. — Больше, чем друзья? Меньше? — интонация стала жестче, она саркастично чеканила слова. — Трахающиеся приятели? Арнольд пытался замаскировать горечь в своем голосе. — Так вот кто я для тебя? — ответа от Хельги не последовало. — Да? — Хельга продолжала молчать, безразлично уставившись на свой завтрак. — Что ж, — продолжил он после паузы, — в таком случае... — он поднялся и повернулся, намереваясь уйти. — Нет, — произнесла Хельга настолько тихо, что он решил, что ему это показалось. — Что? — он остановился. — Это не всё из того, кем ты для меня являешься, — ее голос дрожал и звучал напряженно. Он обернулся. — Тогда кто я для тебя? — она не отвечала и даже не смотрела на него. — Проклятье, Хельга! Теперь и она резко встала, метая молнии своими выразительными глазами. — Что? Что? Что ты от меня хочешь, Арнольд? Чтобы я сказала, что боготворю тебя? Что я без тебя жить не могу? Что я проползу через пол-мира, лишь бы оказаться рядом с тобой? — Я просто... — Почему ты мне не скажешь, кто мы друг для друга, Арнольд? Не перекладывай все на меня! — Ох... — теперь она перевела стрелки на него, а он не знал, что сказать. — Ну, очевидно, я не знаю... потому и спросил у тебя. Ее голос окрасился презрением. — Тупой вопрос. Валяй — вдруг ты угадаешь правильный ответ. Рискни озвучить свои мечтания. Он знал, что хочет сказать. Также он знал, что у него не хватит духу, не перед изрыгающей огонь Хельгой. — Эм... друзья? — предложил он. — Друзья... у которых... секс? Ее подбородок заметно дернулся. — Неверный ответ, приятель, — наконец проворчала она и промчалась мимо него в спальню. Арнольд последовал за ней, пытаясь унять разрастающийся гнев. — Так что ты хочешь, чтобы я сказал, Хельга? Что я люблю тебя? — Нет! — тут же выкрикнула она. Сняв с себя халат и ночнушку, она принялась искать в шкафу нижнее белье. Арнольд заметил, как трясутся ее руки. — Нет, — снова вымолвила она, уже гораздо тише. — Я не хочу, чтобы ты это говорил. И чтобы кто-то из нас это говорил — тоже не хочу. Повисла пауза. После чего... — Ты сказала... однажды. Хельга замерла в процессе застегивания рубашки. — Это было очень давно, Арнольд. Мне было девять лет, я не соображала, что говорю, — она окончательно надела рубашку. — К тому же, именно ты предложил считать, что ничего не было. — А тебе не стоило так просто соглашаться! — Нет, стоило! — Хельга замолчала, переводя дыхание. — Что я должна была сказать? Нет, серьезно — «Арнольд, я люблю тебя, давай сбежим и поженимся, хоть нам еще нет и десяти»? Ко всему прочему, ты меня ненавидел. — Я не ненавидел тебя... — Во всяком случае, должен был! Хоть его гнев являлся запоздалой реакцией, в отличие от Хельгиного, унять его было не менее сложно, и Арнольд по-прежнему был зол. — Может, ты и права! — громогласно парировал он. — Наверное, мне действительно следовало ненавидеть тебя! Тогда не пришлось бы стоять здесь, выясняя отношения с какой-то эмоционально незрелой королевой драмы, которая прыгнула ко мне в постель, хоть и не виделась со мной со школьной скамьи, а теперь даже не желает признаться в том, что любит меня! — Арнольд чувствовал, что сильно покраснел и невольно сжал кулаки. Он понимал, что ведет себя неразумно и жестоко, но что-то в Хельге пробуждало в нем худшие качества... и лучшие. Но прямо сейчас — худшие. — А с чего ты вообще взял, что я влюблена в тебя, Арнольд? — выпалила Хельга в ответ, переплюнув их двоих вместе взятых по громкости и нерациональности. — Может, я просто подумала, что ты окажешься хорош в постели! Впрочем, и тут я ошиблась! А вот это было слишком жестоко. — И чего еще можно было ожидать от Хельги Джи Патаки? — спросил он. — У тебя никогда не было сердца! Все, что у тебя имелось — кулаки и монобровь. Где-то за гранью своего сознания я полагаю, что ты тоже получала сексуальное удовлетворение, но одни только гормоны не делают тебя человеком! Хельга отшатнулась назад, словно от пощечины. — А что насчет тебя? Мистер «Помогаю-всем-но-никогда-эмоционально-не-привязываюсь»? Ты когда-нибудь в жизни чувствовал что-либо по-настоящему? Поверить не могу, что выслушиваю обвинения в бессердечности от парня, который притворяется, будто его сердце разбила девушка, которую он отверг своим безразличием, и даже не хочет признать, что никогда и никого в своей жизни не любил! — Мне тоже доводилось любить людей! — возмущенно прокричал Арнольд. — Погибшие родители не в счет! — выпалила Хельга. Теперь будто пощечину отвесили ему. — По крайней мере они заслуживают этого больше, чем ты — фригидная, выносящая мозг стерва! Но Хельга еще не закончила. — Ты что, до сих пор так и не понял, осел? Я действительно обожаю тебя. Я не могу жить без тебя. И если потребуется, я ползком преодолею даже больше, чем пол-мира, лишь бы оказаться рядом с твоей тупой футбольной башкой, заполненной идиотскими мыслями! Но я недостаточно хороша для тебя. И никогда не была, потому что не соответствую этим твоим идеалистическим теориям и не обладаю милым, заливистым смехом. А тут вдруг совершенно внезапно появляешься ты и смотришь на меня, как на лакомый кусок, и что я должна была делать? Поболтать часок и отпустить тебя восвояси? Я была одержима тобой пятнадцать гребанных лет! Хельга едва не ткнула пальцем ему в лицо. Арнольд с опаской отступал назад, но она подходила все ближе: — Но открою тебе секрет, приятель: ты в пролете. Ты упустил свой шанс. Этот корабль, черт раздери, уплыл. Хочешь моей любви? Безграничной верности? Стоило хвататься за них годы тому назад, — она замолчала. — Быть может, я до сих пор люблю тебя. А может, и всегда буду. Возможно, я буду засыпать в слезах всю оставшуюся жизнь, из-за тебя. Но у нас никогда ничего не выйдет, Арнольд. Слишком поздно. Ты опоздал. И только что упустил свой последний шанс. Она умолкла, и Арнольд отчетливо разглядел слезы на ее щеках. — А теперь давай, скажи мне, что у меня нет сердца, Арнольд. Уж тебе ли не знать — оно принадлежало тебе на протяжении двадцати одного года. И я не думаю, что хочу забрать его обратно. До того, как Арнольд успел произнести хоть что-то, она вихрем покинула комнату, прихватив мобильник с журнального столика и джинсы, после чего заперлась в ванной. Арнольд просто стоял в оцепенении, пытаясь расставить по местам злость, боль и... правду. Но не сумел. Он не знал, как долго он простоял так до того момента, как дверь ванной комнаты открылась, и Хельга вручила ему клочок бумаги с какими-то записями. — Вот данные о твоем рейсе, — сказала она. Обув шлепанцы и взяв ключи, она добавила : — я на съемки. И к моему приходу тут не должно быть ни тебя, ни твоих вещей, — она даже не смотрела на него. — И не возвращайся. Никогда. — Хельга, я... Поднятием руки она оборвала его реплику. — Не желаю тебя слушать. Прощай. И только когда дверь захлопнулась, до Арнольда, наконец, дошло, какой же он на самом деле глупец. — Прощай, — эхом повторил он, уставившись на закрытую дверь.