Опьянённые

Каким бы странным это ни выглядело, но Сайтама выпить не любил. Казалось бы, такой беспечный фривольный характер, который имел Сайтама, и пиала саке, по устоявшемуся социальному мнению, обязаны быть близкими друзьями. Однако Сайтама смотрел на бутылки со спиртным на магазинных полках и пьяные посиделки знакомых совершенно равнодушно. На это были свои причины. Причины внутренние, психологические, как это можно было понять. Ведь в плане здоровья скорее Сайтама победит водку, нежели водка его. У Сайтамы имелась некая невероятно редкая патология. Его организм был настолько необычным, что во время питья саке Сайтама… трезвел. Да-да. Чувствовалось это именно так… Сайтама шёл по тротуару, сплошь усыпанному потемневшими листьями. Зябкий ветер пробирался под воротник толстовки, лизал кожу сыростью и прохладой, обдувал лицо, ворошил опавшую листву под ногами. Облака, густые и серые, словно вымокшая вата, лениво плыли по небосводу. Мимо с шипением шин по мокрой дороге проносились автомобили. Кленовый лист блекло-жёлтого цвета, подхваченный дуновением, плавно вальсировал в воздухе, чтобы потом опуститься на водную гладь лужи в асфальтовой выбоине. Сайтама медленно поднял свой взгляд, необычно глубокий и понимающий. И подумал о том, что этот мир… этот мир, плывущий, несущийся, летящий, на своём пути упорно стремится в Никуда. В бездну. В Великое Ничто. Столько сил, столько энергии просто рассеивается без всякого результата, а жизнь обманывает людей зыбкой иллюзией смысла, которого на самом деле нет, не было, и никогда не будет. И сейчас то, что кажется до крайности необходимым, с приходом смерти превратится лишь в ворох и мусор. Сайтама впервые за долгое время долго и протяжно вздохнул с нескрываемой колкой горечью. Эти четыре банки пива, выпитые с Кингом на пару буквально половину часа назад, окунули его в такую тотальную безысходность, что стало невыносимо. Казалось бы, цель пьяных — смелость и веселье. Алкоголь расслабляет, помогает забыться, замазывает проблемы фальшивой и недолговечной краской из эндорфинов в мозгу. Но, чёрт возьми, почему Сайтама согласился на это? Он ведь прекрасно осведомлён в том, что у него всё происходит наоборот! Глаза, обычно будто бы стеклянные и незыблемо спокойные, сейчас вдруг начали видеть то, чего раньше в упор не замечали. Разруха. Вандализм. Воздух, насыщенный выхлопными газами. Замусоренные газоны, где вместо сочно-зелёной травы мокнет месиво из грязи и камней. — И я ничего не могу сделать… — почти неслышно прошептал он осени, такой же поникшей и печальной, как он сам. — А эта сила нужна лишь для разрушения… Но какой в ней смысл? Осень не ответила. Сайтама вздохнул опять. Затем ускорил шаг, хлюпая старыми кедами по мутным лужам, поплотнее натянул капюшон и опустил голову. Он уже привык жить без особенных чувств. В его жизни всё размеренно. Ничего не колышет его внутреннего стержня, и восприятие похоже на черепашью прочную броню, через которую проникает только нужное и желанное, и то не всегда. Сайтама, наверное, если бы даже очень захотел, не смог бы по-настоящему удивиться, засмеяться, загрустить. Душа, чтобы обрести бессмертие и стойкость, законсервировалась в теле, словно эмбрион в формалине, и крепко заснула. И Сегодня Сайтама её разбудил. Дурак. С многолетними гнойными пролежнями, с атрофировавшимися мышцами, она подвелась где-то внутри и невыносимо больно застонала. Застонала и стала вырезать его взгляд несовершенством и ложью места, в котором он живёт. Ох, всего лишь пиво. А в его взгляде, как никогда пронзительном и грустном, уже отражается всеобъемлющая серость неба, домов и дорог. Не любил Сайтама выпить потому, что алкоголь заставлял его видеть и понимать то, чего Сайтама видеть и понимать не хотел. А опьянеть так, чтобы быть просто обездвиженной тушей, у него не выходило априори. И сейчас Сайтама ощущал себя беспричинно одиноким и покинутым, как… — Как там Генос, интересно?.. — опять спросил у пустоты он, на секунду замедлив шаг.

***

Четыре ядовитых шипа просвистели над ухом в миллиметрах от головы. Генос сделал двойной переворот в воздухе и приземлился на крышу ларька, глубоко погнув под своими ногами металлическое покрытие. Уворачиваться, как и наносить удары, у него получалось довольно неплохо. Однако стабилизаторы на плечах уже были погнуты, шланги, регулирующие давление в груди, повреждены. Система безопасности натужно вопила в голове и мельтешила во взгляде бесконечными сообщениями о неисправности. Но отступать было нельзя. Киборг принял боевую стойку, упорно игнорируя дрожь от электрических разрядов, которые сейчас маленькими искусственными молниями резко били его тело. Опасность дьявольского уровня медленно приближалась к нему с обозлённой гримасой. Этого монстра нельзя было идентифицировать — в базе данных никакой информации о нём не было. Поэтому вывод получался неоднозначный: мутант, жертва эксперимента или дитя эволюции? Где найти причину, и каким образом её устранить, чтобы подобные пятиметровые существа — некая помесь ежа, пумы и медведя — больше не крушили четверть города вновь? Генос думал об этом, лавируя над головой монстра в тройном сальто и прицельно попадая в него огненными снарядами из ладонных портов. Но шерсть ублюдка оказалась даже более огнестойкой, нежели волосы самого Геноса. В конце концов, слушая песню дождя и бешеный рёв твари, киборг остался без верхних конечностей. Тело, хоть и роботизированное, которое абсолютно не чувствовало боли, захлестнула какая-то малообъяснимая волна разъедающей, кислотной горечи. — Простите меня… сенсей… — сказали его пластмассовые губы, пока Генос чувствовал, как рвётся по швам. Массивные семипалые лапы медленно разрывали его туловище на две половины, оголяя провода, пластины и механизмы, что были внутри. И вместе с этим рвалось что-то невыносимо дорогое, невидимое, отдаваясь в сознании жуткой, непереносимой болью. Хотелось только одного — чтобы это всё кончилось. Бионическое ядро уже начало захлёбываться светом, накапливая энергию для самоуничтожения. — Я опять Вас подвёл… прощайте… — Генос, дурак, с ума сошёл? До сладкой боли знакомый голос раздался в жалкой близости от него. Слова будто бы вынырнули из окружения и крепко вклинились в повреждённый мозг, утопающий в шуме помех. Хлюпанье кед по октябрьским лужам, громовой удар и смачные разрывы когда-то мощных сухожилий и мышц донеслись до сознания как-то отстранённо, словно окутанные пеленой сна. — Жить надоело? — голос был совсем близко. Настолько, что хотелось улыбнуться. Генос с трудом разлепил отяжелевшие веки, которые от недостатка питания были практически неуправляемы. Мутный взгляд постепенно сфокусировался на лице, где играла смесь из волнения, небольшого испуга и… заботы. Сайтама, умытый кровью и слюной, полностью вымазавшийся во внутренностях убитой твари, держал Геноса на руках. Точнее, в его руках была большая его половина. Лицо, расцветшее трещинами и обезображенное, тронула лёгкая улыбка. Генос не чувствовал его левой части — осязательные рецепторы содрались вместе с эластичным покрытием, оголив стальные внутренности и шар повреждённого глазного яблока. — Нужно отнести тебя твоему профессору. А то ты совсем расклеился… — Сайтама держал его аккуратно, словно разбитую фарфоровую куклу, и попутно собирал оторванные кибернетические части тела, выуживая их из воды, крови и грязи. — Будешь показывать дорогу. Дождь припустил сильнее. Капли окончательно прилизали остатки синтетических волос, почерневших от сажи и копоти; вымочили бежевую толстовку; пробрались во внутренние системы жизнеобеспечения и вызвали ряд небольших коротких замыканий — Генос зашёлся в кашле и крупно затрясся у Сайтамы в руках. — Извините меня, сенсей… — затем слабо прохрипело то, что от него осталось, когда приступ немного ослаб. Бионическое ядро, вывалившееся из груди и сейчас висящее на каких-то жалких обрывках жгутов, горело нестабильно, то совсем потухая, то слабо загораясь вновь. — Из меня никудышный герой. Вокруг была тишина, нашёптывающая лишь песню ливня. Генос чувствовал себя разобранной брошенной игрушкой, но… но почему-то ему было как-то… уютно? Учитель, имевший силу, способную уничтожать планеты, держал его так, будто Генос был лёгким, как пёрышко, и ломким, как солома. И это несравнимое человеческое тепло, эта живая мощь приносили даже не надежду, а слепую уверенность в том, что всё будет хорошо, что его скоро и непременно починят. — Ох, Генос… — Сайтама перехватил его поудобнее. Отяжелевшая голова опустилась на пологое плечо, мокрое от дождя, а верхние конечности, оторванный торс и ноги Сайтама взял в другую руку. — Вечно тебя на винтики разбирают… Генос опустил повреждённые веки, прижавшись ухом к плечу Сайтамы. Про то, что чувствовал он сейчас, нельзя было просто так рассказать. Невообразимая смесь эмоций переполняла его изнутри и помогала держать те слабые электрические связи. Это было то мгновение, когда Генос — тот, кто в существовании не видел другой цели, кроме силы, тот, кто жил лишь местью — думал о том, что иногда быть побеждённым совсем неплохо. Тебя ломают на части и жестоко кидают в бездну отчаяния… но потом слышатся тихие шаги, и ласковые руки поднимают тебя из грязи, чтобы отнести затем к солнцу и вернуть жизнь. И кажется, будто именно в этом счастье. Не в том, чтобы быть сильнейшим, нет. А в том, чтобы иметь того, кто сможет тебя защитить, стать для тебя смыслом и опорой. Сила учителя окутывала его теплом и спокойствием, и Генос почему-то думал, что сейчас он — самый счастливый киборг на свете. Пусть он практически отключался. Пусть он не чувствовал тела. Зато было кое-что другое… Его легонько колыхало от мерных и тихих шагов. Сайтама шёл под серостью облаков и рассказывал ему то, что нужно было бы непременно законспектировать и затем перечитывать каждое утро, как молитву. Но у Геноса сейчас не было ни рук, ни желания выныривать из этих тёплых лучей, которые излучал его учитель. — Ты совсем ещё ребёнок, Генос, — говорил он, и Генос думал, что да, всё-всё верно, он ещё такой ребёнок, и ему так не хватает любви и заботы. — Ну, вот как у тебя язык смог так повернуться? «Никудышный герой»… Это я здесь никудышный герой, потому что не успел вовремя. Генос бы хотел с пылом возразить. Но так и остался лежать на учительском плече, полностью лишённый сил. — Думаешь, быть героем — это всегда выходить из потасовок победителем? — Сайтама вздохнул. — Глупости всё это. Героем можно быть, даже не имея за спиной ничего: ни силы, ни денег, ни ещё чего-нибудь выдающегося. Не все, кто убивают убийц, герои. По обычной логике вещей — они всё те же убийцы. Как мы с тобой, — его тихий голос растворялся в унылой прохладе и проникал сквозь неё в душу каким-то тёплым ласковым потоком. — Но вот если бы мы умели любить по-настоящему и просто помогать безвозмездно, то стали бы настоящими, что ни есть, героями. И никакая Ассоциация здесь и даром не нужна. «Я умею любить, Сайтама-сенсей… — думал Генос на пьяной грани яви и забытья. — Я люблю Вас. Так сильно, как не любил и не полюблю никого. Неужели это значит, что для Вас я — герой?..» Дорога вилась мёртвой змеёй сквозь засохшие стебли густых камышей и рощи голых деревьев. Город был далеко за спиной и выглядел, будто граница иного мира. Полускрытый в молочном тумане, он всё отдалялся и отдалялся… А они всё шли и шли туда, где местность тонула в белом влажном мареве. Генос, уже немного пришедший в себя, почему-то неустанно вспоминал одну фразу, которую мельком увидел где-то на стенде в кафе: «Не ищите путей к счастью. Счастье — и есть путь». «Да-да… — в мыслях твердил себе он, рассказывая в очередной раз Сайтаме о том, куда стоит поворачивать, чтобы не заплутать. — Всё верно…» Почему-то Сайтама сегодня был не такой, как всегда. Он говорил очень мудрые вещи и был немного грустен и серьёзен. А Генос был разорван на части и практически нем. Но этот путь, который они преодолели вместе с учителем под осенними слезами от города к лаборатории, превратился для него в воспоминание о непреложном, истинном счастье. Хотелось идти так вечно, устроив голову на плече учителя и быть пленником его сильных рук. Хоть в Ад, хоть к краю бездны, хоть в Никуда, но просто… идти вот так. Когда из тумана показался купол лаборатории, профессор Стенч в мокром халате, заляпанном машинным маслом, уже караулил вход и выглядел до безобразия взволнованным. Генос прекрасно знал, что его создатель давно был в курсе того, что с ним стряслось. Жучков и датчиков отслеживания жизнедеятельности в его теле было больше, чем в доме главы Геройской Ассоциации. Да, Генос испытывал вину перед ним… но что-то было такое, что говорило: « Ничего страшного, все эти поломки случились не зря». — Отдаю его в Ваши руки, — с нечитаемым выражением лица сказал Сайтама, передавая обрубки механического тела профессору. Тот с трудом взвалил металл на свой хрупкий образ, что-то озабоченно бормоча и, кажется, не зная, радоваться ему или плакать. Сайтама помог донести части киборга до операционного стола, не шибко вслушиваясь в благодарности и причитания. Генос всё это время молчал. — Жду тебя дома, — сказал ему напоследок Сайтама, стоя в больших железных дверях, сквозь которые в духоту лаборатории проникала октябрьская промозглость. — Пожалуйста, не задерживайся и приходи, как только тебя починят. — Да, сенсей! — воодушевлённо крикнул Генос ему вслед. Дверь с гулом захлопнулась, сокрыв за собой удаляющуюся в тумане спину Сайтамы. Профессор Стенч немного колебался перед тем, как окликнуть своё творение — Генос долго смотрел на эту дверь и с улыбкой витал где-то далеко, в своих сладких, солнечных грёзах…