Опьянённые

Его окутывала нежная мягкость, и тело будто бы тонуло в объятиях облака. И казалось, что по венам струилась не кровь, а лёгкость и свобода. Он медленно поднял веки, почему-то отёкшие и горячие, как от простудного озноба. Вокруг царило пространство. Без всяких излишеств. Просто маленький кусочек мироздания, который баюкал в себе лишь уютный полумрак и его, свободного и лёгкого сейчас, словно снежинка. Генос медленно подвёлся, чувствуя, как утопает в пуховом одеяле и пышной подушке. Господи, как же давно он не испытывал подобных чувств… Футоны, операционный стол, пол — и то изредка, ведь сонный режим Генос не шибко жаловал, считая просто бесполезной тратой времени… а сейчас: такая невообразимо мягкая и тёплая кровать, в объятия которой хочется зарыться с головой и знать, что тебе никуда не надо спешить, что ты дома… Колкий ком из взбитых воспоминаний подкатил к горлу и защипал уголки глаз. Дом? У него нет дома. Он лишился его довольно давно и уже устал жалеть. Генос печально покачал головой и с усталостью спрятал в ладонях лицо… Что?.. Ладонях?.. Генос перевёл отстранённый блеклый взгляд на свои руки. И обомлел. Персиковая кожа, длинные пальцы. Обычные ладони, обычные запястья. Не блеск металла, не тяжёлые механизмы для уничтожения цели, которые звенят от любого движения. Обычные руки, тонкие и совсем немного рельефные от обычных человеческих мышц. И всё это — его, утерянное когда-то. Он торопливо и с нервной дрожью прижал пальцы к лицу. Прикосновение отозвалось на коже чутко и ярко, словно мгновенный ожог, и ногти с непривычки немного впились в мягкость щеки. И глаза… глаза, может быть, тоже его, настоящие? Серо-голубые и вечно уставшие?.. Генос улыбнулся. И только сейчас почувствовал, как тело тонет в ощущениях и пестрит чувствами. Он — человек. Живой, настоящий. А имплантированного в его тело железа будто и не было вовсе. Всё так ярко, так привычно, так… правильно. Пустота вокруг дышала вместе с ним. Дышала глубоко, медленно, постепенно проникая в лёгкие, раскрывая их, словно весенние каштановые почки. Она, эта пустота, почему-то была тёплой, и с каждым его вздохом становилась всё горячее и горячее… Генос блаженно закрыл глаза. Жар чужого дыхания, неприлично близкого и тяжёлого, осел на шее и впитался под кожу, покрыв всё тело будоражащими приятными мурашками. Губы, мягкие и тёплые, совсем легонько дотронулись бьющейся венки на его шее. И Генос застонал. Тихо, на выдохе, совсем несдержанно. Маленький, невинный поцелуй сделал так, чтобы его захлестнуло эмоциями, — отключил разум и оголил нервы. Генос, отвыкший от ощущений в своей стальной оболочке, сейчас захлёбывался их избытком. И ему вдруг показалось, что если сию минуту подобного не повторить, то он умрёт от необъяснимого, жгуче острого желания, которое пекло и пылало где-то под рёбрами и в паху. — Учитель… — с придыханием прошептал он и изогнул шею, чтобы найти своими губами губы Сайтамы. Чужие сильные руки нежили его в некрепких объятиях — Сайтама не держал, а просто касался вздрагивающего живота и груди, боязливо, мимолётно. Генос, даже не думая о том, что по некой малопонятной причине он оказался совершенно обнажён, откинул одеяло подальше, чтобы не мешало. Полумрак накрывал их, как толща воды. Но под веками Геноса сияли огни и разрывались фейерверки в такт сердечного стука. Пальцы Сайтамы терялись в его растрёпанных светлых волосах — настоящих, немного спутанных, без всякого синтетического отлива и электростатики — пропускали прядки сквозь себя, и Генос чувствовал, как его стараются удержать, прижимают ближе. Он жарко выдыхал в тёплые и такие желанные губы, на которые так долго боялся смотреть, которые хотел целовать ещё тогда, очень давно. У Геноса был маленький секрет, который он никому не рассказывал. И не расскажет даже Сайтаме — секрет о том, что его первый поцелуй получился незабываемым. Касание губ играло дрожью на струнах души, дыхание оседало на щеке. Генос, закрывая в наслаждении веки, всё льнул и льнул: крепко обхватывал руками сильную шею, старался выпить Сайтаму до дна и, совсем осмелев, просовывал язычок в его рот всё глубже. Влага блестела на губах и подбородке, но слово «прекратить» сейчас таило в себе такой же ужас, как и слово «смерть». Ему было так странно. Так мокро, так жарко, так… сладко. — Ты совсем ещё мальчик… — с улыбкой шептал ему, млеющему от наслаждения, на ухо Сайтама. И Генос даже не сомневался в том, что это была абсолютная правда. Любви всё равно, какое у тебя тело — пусть хрупкое и совсем юное, пусть. Ему девятнадцать, железные мускулы вдруг превратились в живую человеческую мягкость, и всё это, неописуемое, Генос испытывал впервые. Как же ему было хорошо… Так его никто никогда не ласкал. Каждое касание, каждый взгляд выжигались на чувствительной коже, как клеймо, и тут же отзывались в нём стонами: сладкими, тягучими, пряными. В мире много наслаждений. У каждого есть собственный Рай. И сейчас Геносу казалось, что лежать вот так, переплетаясь телами и жадно обнимая друг друга, целуя всё откровеннее и глубже — самое лучшее, что может быть. Ему казалось, что, завершись всё это, он будет готов даже умереть. Ибо в Раю он уже побывал. Сайтама, тихо смеясь вместе с ним, опрокинул его на широкие подушки и подмял под себя — сейчас Генос был обычным юношей и полностью умещался в его сильных руках. Генос почему-то чувствовал, как расправляются за спиной крылья. Как окутывает тело тепло, будто кожа покрывается пушистыми белыми перьями. Он запрокидывал голову и, постанывая, подставлялся всё охотнее под нежные губы, которые рисовали прикосновениями узор на его шее — очерчивали жилки, выцеловывали подбородок. Сайтама легко обвёл языком выступающий бугорок кадыка, и Генос против воли заулыбался от щекотки, вздрогнув. Его целовали везде. Целовали трепетно, будто Генос, беззащитно распростёртый сейчас на кровати, — единственный на свете, кто заслуживает таких поцелуев. Сайтама провёл носом по его груди, а затем сомкнул губы на затвердевшей горошинке соска. Генос захлебнулся стоном, комкая в кулаках простыни. — Сен… Сенсей!.. Ах! Так невыразимо приятно чувствовать всё это: как чужие тёплые пальцы очерчивают контур твоих рёбер, как скользит горячий язык по груди и животу, ныряя затем в выемку пупка… Эйфория вытекала из сердца, которое сейчас, обезумев от счастья, неистово стремилось вырваться из груди. Вытекала и разливалась по всему телу, по всем артериям и венам, наполняя сознание сладостью, оседая на губах улыбкой и заставляя Геноса змеёй извиваться в сильных руках — любой поцелуй, любое прикосновение обжигали не хуже тлеющего уголька. — М-м-м! — несдержанно промычал Генос, когда горячая ладонь накрыла его там, внизу. — С-сенсей… не нужно… Сайтама поднял на него слегка растерянный взгляд. — Позвольте… сначала мне… — сбито объяснился Генос и перекатился, оказавшись сидящим на животе Сайтамы. Он никогда не был с мужчиной. Он вообще никогда ни с кем не был. Но сейчас отсутствие всякого опыта почему-то совсем не казалось помехой, а наитие и желания подсказывали ему чётко и ясно, что нужно делать для того, чтобы было хорошо. Когда чужой член, упругий и твёрдый, коснулся его губ, Генос испытал какой-то странный, возбуждающий трепет. Ни о чём не думая, он закрыл глаза и погрузил в себя его полностью, широко раскрывая рот и расслабляя горло. И что-то… что-то в нём перемкнуло… Генос прекрасно знал: если люди любят друг друга, им нравится делать подобные вещи. Это нормально. Но он и предположить не мог, что интимная близость может доставлять такое убийственное наслаждение. Он просто сходил с ума. Его тело изнывало от блаженства, будто бы от мощного наркотика, и он маялся, не зная, куда себя деть от этого дикого чувства. Часто двигая головой, стараясь почувствовать своего любимого человека внутри как можно глубже, он потерялся в реальности и, кажется, совсем перестал понимать себя прошлого. Он сладостно изнывал от того, как ласкают его слух глубокие гортанные стоны. Сайтама аккуратно накрывал ладонью его макушку, наблюдал за лёгкой дрожью длинных ресниц и ярко покрасневшими щеками. Генос уткнулся носом в жёсткость тёмных волосков на лобке — глубоко в его горле член натянуто запульсировал, и Сайтама застонал до неприличия протяжнее и громче. Под крепко зажмуренными веками бесшумно расцветало множество ядерных взрывов. Генос отстранился, проглотив всё до капли и с трудом дыша. Облизнул губы. Раскрасневшиеся, как зимняя рябина, скулы немного болели, горло саднило, но… но ему очень понравилось это… — Ты умничка, Генос… — сказал Сайтама и вновь сгрёб его в почти медвежьи объятия. — Учитель, я… — Генос доверчиво жался к его голому телу, умирая от тепла. — Я… мне хочется ещё… Сейчас Генос полностью чувствовал истину — всё это говорил он. Он сам. Раньше за него постоянно говорило что-то другое: его гордыня, его упрямство, вежливость или стремление к цели. Он прятался за масками, предпочитая думать, что они — часть его лица. Но сейчас… Такое случается, когда ты пьян. А Генос был пьян. И жил сейчас без всякого контроля над собой и излишнего стеснения. Пьяный от наслаждения, от прикосновений и сжигающего жара своей привязанности. Сайтама опрокинул его на простыни, навалившись сверху. Его руки аккуратно взяли под колени и развели ноги широко в стороны. Генос закусил губу и слегка закатил глаза, чувствуя, как к нему притираются промеж ягодиц. Как же хотелось большего — хотелось почувствовать учителя в себе и раствориться затем в этих ощущениях. Боже, Генос так долго об этом мечтал — неосознанно, тайком от себя, но… но соврать себе всё же не смог. Его поцеловали вновь, откровенно и чувственно — так, будто все рамки сломаны, будто в этом мире не изобрели слов «пошло» и «плохо». Генос, тяжело дыша, сам прижимался ближе, стремился к Сайтаме всей своей сущностью, игриво дразнился, ёрзая. Он был в сказочном забытье и чувствовал абсолютное счастье, пока… Пока не открыл глаза. Всепоглощающая темнота на один короткий миг разверзла свою пасть над его сознанием, а затем отхватила шмат его умершего сердца и резко выплюнула Геноса в холодную реальность. Кровать исчезла, будто и не было её вовсе. Исчезла, как и всё, что делало его счастливым. И теперь под спиной чувствовалась твёрдость операционного стола и давление зажимов на запястьях и ногах. Генос, болезненно щурясь, медленно моргал в полном непонимании. Он был окутан шлангами, испещрён электродами, будто шипами. Сейчас единственным, что несло в себе хоть какой-то отголосок человеческой сущности, было его лицо. Хоть и серое, без мимики, с глазами совсем не людского цвета… Роботы-сварщики гурьбой скопились над ним, шипя аппаратами и рассыпая по округе брызги искр. Провода выходили из груди и живота и лениво тянулись к компьютерной стене, будто кровеносные сосуды, высвобожденные из тела. Вокруг был стерильный свет энергосберегающих ламп, который проникал всюду, на корню убивая любую тень, любую таинственность. Генос жмурился от него, рассматривая приборы и аппараты для починки его тела так, будто впервые их видел. Это был мираж. Иллюзия. Сон… Он думал — ему не снятся сны. Он давным-давно лишился своего человеческого слабого тела. Прошлое вернуть невозможно, это известно всем. Учитель не приходил к нему, не целовал, не ласкал. Всё это было ложью его воображения… Однако на неживых губах всё ещё теплилось то прикосновение чужих мокрых губ. И Геносу хотелось ухватиться за эти воспоминания крепко-крепко, оставить их себе, как самое дорогое, и никогда, никогда не терять, не забывать. Но ветер поймать нельзя, и сладостное послевкусие грёз постепенно утекало от него, оставляя на языке лишь горечь реальности и терпкость дезинфицирующих средств. — Ты уже проснулся, Генос-кун? — донёсся знакомый сиплый голос из дальнего угла. Генос аккуратно повернул голову, чтобы не сбить крепления. Профессор Стенч улыбался ему, словно своему родному ребёнку. И выглядел он очень весёлым, даже несмотря на то, что ему принесли не Геноса, а груду металлолома. — Ты большой молодец, мальчик мой. Мне даже не потребовалось регулировать системы подачи питания. Не часто ты соглашаешься полежать спокойно целых два дня. — Два дня?.. — Генос вдруг почувствовал, как внутри всё похолодело, пусть даже роботы и плавили сейчас его изнутри. Учитель остался один, без него, на целых два дня. А вдруг с ним что-то произошло? Нет, Генос прекрасно понимал, что Сайтаме не годится и в подмётки, но всё же… а вдруг?.. — Профессор, сколько мне ещё осталось? — совершенно бесстрастным баритоном спросил он. Но его выдали глаза — глаза, в которых плескалась смесь испуга и бурлящей растерянности. — Я хочу вернуться к… к сенсею. Геносу обязаны были сказать, что приготовили для него сюрприз в виде усовершенствованных механизмов испепеления, что многократно уменьшили пробиваемость его каркаса, но… но всё это так и осталось висеть неподалёку на фиксаторах в виде заготовки для туманного, неизвестного будущего. Стенчу показалось, что сейчас сделать Геносу самые обычные протезы и подкрутить регуляторы восприятия, чтобы хоть как-то приблизить ощущения к человеческим, — это самый лучший выход. Он только с горькой улыбкой молчал и смотрел так, будто всё понимает.

***

Сайтама уже второй день не находил себе места. Чёрт бы его побрал. Пришёл, навязался, сделал его личную квартиру их общей, о чём его совершенно не просили… Зачем он это вытворил? Специально? Специально, чтобы Сайтама сейчас страдал от волнения? Профессор Стенч обычно справлялся намного оперативнее. Неужели повреждения оказались настолько серьёзными, что он так долго копается с деталями? Или Генос опять попал в передрягу по дороге домой? А может… а может его вообще… не удалось починить?.. Сайтама нервно схватился за голову, рухнув за стол. Неподалёку стояли стопка и полупустая бутылка коньяка. И Сайтаме очень, очень сильно хотелось надеяться на то, что плохо ему сейчас именно от спиртного. — Ох, Геноцид, какой же ты всё-таки… — пробурчал он сам себе куда-то в ладони, холодные от осенней зябкости. В квартире было одиноко и сыро, а вечно говорящая грелка со сверхтехнологическим регулятором температуры сейчас лежала в ремонте… наверное. Сайтама пытался поверить в это всем сердцем. Он не находил себе места эти два дня. Вот ведь, бывают же такие неудачливые ученики… и учителя тоже. И чего Геносу на месте не сидится? Ему, что ли, на этих чудиках мёдом намазано? Сам ведь всё прекрасно понимает. А делает всё наоборот. Совсем ребёнок… Сайтама смотрел в окно совершенно пустым взглядом и мимолётно думал о том, когда же он успел так привязаться. На самом деле, оно и не удивительно. Никогда у Сайтамы не было такого преданного человека, который восхищался бы им искренне, для которого он значил бы очень многое и был бы примером. Не было… А сейчас появился. И потерять эту драгоценную находку совсем не хотелось. Зачастую мы не сразу понимаем, что найти — это только половина дела. Ведь ещё нужно суметь удержать. За окном ругалось вороньё, раскачивая серые корявые сучки клёна, засохшего ещё по весне. Осенняя меланхолия накрыла город, будто большое массивное покрывало, сотканное из листопада, дождей и туманов. Сайтама подорвался с места так стремительно, что опрокинул стул, когда в дверь позвонили.