Ремонт

2. Солнце, теплейшее и жгучее, окна нараспашку, придерживаемые неразведенной банкой грунтовки, но сквозняка нет: воздух переваривает сам себя, разбавленный многолетней пылью и влажным запахом отодранных обоев; им почти нечего есть: пара чизбургеров из макдака, теплая кола и пожухлая резиновая картошка, а бумажный пакет пристроился на перепачканном подоконнике, дислоцируясь где-то между лежащим на валике шпателем и неоткрытым лаком для пола. Кеннет тянется и вытягивает замок пальцев над головой, хрустит позвонками спинного столба, а с кисточки, удерживаемой сильными, хрусткими пальцами, падает длинная, липкая капля асбеста, растекаясь сочным подтеком по перепачканной майке на лопатке. Он зевает, ерошит волосы и запрокидывает голову: только что замазал дырку в потолке, устроив еще парочку: от свежезамазанной заплатки сетью паутины разбегаются микротрещинки, сводя проводимые работы почти к нулю. Видимо, социальные квартиры все такие. Когда Такер отодрал часть обоев вместе с верхним эпителием капитальной стены, стало понятно, что купленных стройматериалов явно не хватит: и это, учитывая еле дотащенные 20 кг сухой шпатлевки и коромыслом висящие на новом карнизе банки с клеем. Маккормик не унывает. Поправляет лямку спадающего джинсового комбинезона, переминается с ноги на ногу, проверяет тонкую резиновую подошву на наличие в ней болтов и шляпок от гвоздей. Достает из-под обломков, так и не вынесенного за пределы комнаты, шкафа припрятанную от навязчивого солнца бутылку воды, пьет, разворачивается так резко, что Крейг не успевает создать видимость деятельности лениво доебывая намертво прибитый кусок плинтуса, от легкого щелчка рассыпаемого едва не в пепел. Кривится. Футболка прилипла к позвоночнику - до одури жарко. - Что? Кеннет качает головой, закатывает глаза, кое-как дотаскивает тяжеленную лестницу (которую Такер стащил у заведующего этажа, пока Маккормик заговаривал ему язык) до середины комнаты, намереваясь сделать потолок единой плоскостью посредством названного асбеста и наждачки. На третьей ступеньке он чихает, а потом повторяет то, что Такер уже слышал: - Мы_должны_успеть_до_понедельника_так_что_шевелись. Крейг только тяжеловесно вздыхает, разламывает полусгнившие доски, отдирает от стены и зубами поправляет строительную перчатку, норовящую сползти с ладони. Это не похоже на ремонт в телешоу, где за час ускоренной съемки твою бомжатскую хибарку, непригодную для жилья, прокачивают до левела пенсильванского замка с римскими портиками в стиле неоготики; здесь все сурово и жизненно - упавший карниз, кривые тонкие стены, выровнять которые не хватит никакой шпатлевки и плоскостей, дверь на одной петле и с замком в обратную сторону, полы в занозах и хлипкая батарея, держащаяся на сопле электрика. - Эй, Крейг. Он поворачивается, а Кенни раскидывает руки в стороны и летит спиной вниз. Единственный, кто здесь несерьезен - это Кенни. Крейг роняет молоток, но подхватывает Маккормика - не в лучших традициях Голливуда, но с претензией на аккуратность и героизм. Они инерциально падают - в ворох отодранных желтых газет, пенопласта и пены, раскатанных по полу шурупов, гвоздей, отодранных досок, целлофанового мусора и пыли. Кеннет смеется и говорит, что неуязвим для смерти, а Такер тяжело дышит, потому что Кенни лежит у него на груди и давит на диафрагму, упираясь углом локтя куда-то в пупок. Маккормик стекает затылком Крейгу на живот. Они лежат молча, пока Кенни не поворачивает голову, потираясь носом о пояс такеровских джинс, как кот трется о низ живота, добираясь раскаленной щекой до кожи. - Мы торопимся, - Крейг мастерски доносит информацию. Прикрывает глаза. - Ага, - Кенни переворачивается, вылизывает его живот, скребется ногтями по обратной стороне бедра и целует пуговку ширинки. - Сегодня нужно закончить со стенами, - открывает глаза, разглядывая белое подсыхающее пятно на потолке и расходящиеся от него черные прожилки швов. - Ага, - расстегивает зубами молнию, вылизывает через белье твердый ствол, самозабвенно переминает в руках мошонку. - И доделать потолок, - голос оседает в горле парой новых октав, перед глазами чуть кружится, а сжатые в кулак пальцы загребают опилки и кусок отпавшей штукатурки. - Да-да. Кенни берет в раскаленное, влажное жерло рта, в эту тугую мокрую пропасть, прокатывает открытую головку по рельефу нёба, наталкивается до горла, заставляя Крейга стягивать прессы зубов, и отъезжает по стволу назад, цепляя кончиком языка уздечку; Такера выгибает, и пальцы рефлекторно стягивают жесткие волосы в кулак, посыпая подсолнечную макушку белесыми хлопьями; Маккормик отрицательно мотает головой и упирается - член перекатываем во рту от одной щеки к другой; Крейг распахивает глаза, размазываясь по полу. Кенни сосет умело, знающе - вспаривая кровь под мокрой кожей, - держит дистанцию, не позволяет долбиться. Раскатывает слюну по бархатной головке сочными мазками, обводит контур, затягиваясь хером по самые гланды чередой коротких толчков, выгибает шею под уверенную хватку, когда Такер вталкивается бедрами глубже, сладко причмокивает, высасывая из Крейга мозги своим блядским ртом под стерильно опустошенную черепную коробку. Позволяет Крейгу долбиться едва не в гланды, млея под поглаживанием большого пальца в подзатылочной ямке, от которой позвонки обволакивает патокой мурашек. Такер собирается кончать и собирать рассыпавшийся мозаикой мир заново, но Кенни вовремя перетягивает член у основания, отпускает с вкусным причмокиванием, оставляя слюнной мост между припухлой нижней губой и щелкой на головке. Солнце светит ему ровно в глаза, жжет сетчатку, заставляя слепо жмуриться, заглатывая раскаленный воздух наугад, щеки перемазаны вишней румянца, а рот все еще приоткрыт, когда он кое-как выпутывается из своих лямок, сдергивает комбинезон, оставаясь в майке, трусах и кедах. Перелезает к Крейгу на бедра, комкает футболку на груди перепачканными пальцами, склоняется к шее, вычищая от строительной пыли языком каждую вмятину между протянутых под кожей жил, жмется, как котенок к каркасу ребер, растекаясь пластилином под руками. Крейг трогает голые ноги, лапает за задницу, растирает ложбинку под поясницей, между ягодиц, и Кенни скулит ему на ухо, молитвенно и раскаянно. От Кенни пахнет невымываемой тоской, химией и потом. Его белки закатываются под веки, как бильярдные шары, когда он всаживает в себя такеровский член одним махом, - пытается, - Такеру видно, как плотным кольцом его обхватывают узкие, почти неразработанные мышцы, Маккормик делает усилие, а Крейг добивает, не давая слезть, удерживает прессом ладоней и запрокидывает голову, когда Кенни выписывает бедрами восьмерку. Крейг распят, в ладони горсть болтов, а собственный – в Маккормике, впаян намертво. В нем до ахуения тесно, раскалено и круто, - Такер каждый раз опасается, что спустит на первых толчках, как девственник, но каждый раз фортит, и до финала они добираются вместе. Кенни стонет в потолок, выкручивает себе соски через растянутую майку, пока Крейг выжирает его глазами и двигается рваными рывками: смотрит на острые бусинки, режущие ткань, заляпанное побелкой и нисходящими засосами горло, узкие плечи и малиновые уши под соломой волос. Кенни всегда кончает быстро, не трогая себя руками: смотрит на Такера поднебесными глазами, изламывается судорожной дугой, стискивает бедра коленями, а член внутри сжимает так, что у Такера звенит в ушах и яйцах, лопаются перепонки и режет под веками. В этот раз Маккормик по-сучьи скулит, мнет мокрую губу передними резцами и заляпывает спермой себя, ворот майки и живот Крейга, расчерчивая наискось, словно меткой. У Крейга ощущение, что мир рушится, когда потолок раскалывается по намеченным эскизам трещин, и разноцветное крошево стекла летит в зрачки. Кенни лежит под откинутой рукой Такера, потому что в обнимку невыносимо жарко, душно и влажно; мокро и липко, собирает голыми ногами пыль с досок пола, коленями - занозы, пальцами - сперму, вытекающую из разъебанной дырки, и лениво размазывает Такеру по животу собственными инициалами. Дневной жар спадает, Кенни неожиданно засыпает клубком у его бока, Крейг чехлит хер, садясь одним резким движением, и смотрит на Маккормика, по уши извалянного в клубах пыли и грязи, тот чешет нос во сне и собирается чихнуть, но так и не просыпается, а только подкладывает под щеку ладонь, сонно причмокивая. Такер находит в его карманах сигареты и закуривает, смотрит на подсвеченные в желтых волосах искорки, выуживает пару щепок, заправляет пряди за ухо. Курит. От лестницы на полу длинные чернильные тени, пара пересекает голые маккормиковские лодыжки черными ремнями. Сегодня пятница. Такер прыжком поднимается, но тихо все равно не выходит - доски скрипят, когда он идет до подоконника и когда возвращается, садясь у Маккормика за спиной. Отрывает эластичную крышку от ведра с белой краской, обмакивает самую тонкую кисточку, какую нашел, в вязкую жижу, смотрит, как та капает обратно крупными градинами, растекаясь по поверхности ребристыми кругами. Им остается обклеить стены, повесить карниз и покрасить пол. У Кенни на холсте спины появляется первая смазанная буква. Во вторник Крейг будет в другом штате. Встречи раз в месяц. Новый круг знакомств, затягивающийся петлей у Крейга под кадыком. Выводит «i» перпендикулярно позвоночнику, натянутому чередой камешков под кальковой кожей. Заканчивает, целуя Кеннета под затылок. Ждет. Ein. Кенни урчит, оборачиваясь через плечо, смотрит сонно, а зыбкая рябь мурашек обнимает его голые плечи. Zwei. - Эй, Крейг. «Mine».