Hug me.

Каждый раз, выходя на улицу, Сокджин пытается справиться с приступами паники, если оказывается в переполненной людьми местности, а учитывая серый, многомиллионный мегаполис, то здесь тяжело оставаться одному, если только ты не в своей квартире, где всегда тихо. Настолько тихо, что можно услышать тиканье часов и разговоры соседей за тонкой стенкой. Сокджину требуется пространство или упаковка таблеток, чтобы не сойти с ума за два рабочих часа и ещё три дополненных раз в неделю – добраться до дома и закрыть дверь на пять оборотов и три цепочки; комната – на два поворота ручкой. Глазок обязательно должен быть скрыт чёрной затворкой, и никаких телефонных звонков. Словно отрезанный от внешнего мира, Сокджин продолжал существовать в своей коробке, запертый со всех сторон стенами и дверьми, с одним ключом на всё, с которым не прощался Сокджин, держа при себе и трогая каждый раз, когда был на грани сорваться и провалиться в пропасть под собой – шаг не туда, и он бы летел до тех пор, пока не прибудут доктора или кто-нибудь не догадается сунуть ему таблетки в рот – нужно две. При более сильном пароксизме, как правило, помогали только уколы. Друг посоветовал Сокджину обратиться в частную клинику помощи психически-неуравновешенным людям. Слышать подобные слова Сокджин не любил, несмотря на то, что знал о своём диагнозе – конституциональная психопатия, или же, человеческим языком – расстройство личности. Как бы то ни было, Сокджин вежливо кивнул и принял визитную карточку, на которой числился номер телефона и фамилия доктора: Ким Намджун. Сердцебиение и дыхание Сокджина участились, когда он стоял в лифте, полном работников офиса и, удивляясь, откуда взялось столько редакторов в один день. Ему приходилось отчитываться о проделанной работе, потому что начальство требовало порядка, а Сокджину и так дали привилегий больше, чем любому из работников. На висках выступили капли пота – плохой знак, учитывая, что оставалось ещё три этажа и дорога до дома на автобусе. Хватаясь за боковой поручень, другой рукой - за цепочку с ключом, Сокджин пытался досчитать до десяти-тридцати-сорока – так советовали врачи всякий раз, когда он приходил на приём за рецептом бензодиазепина, лежащего сейчас в его правом кармане куртки. Руки сами тянулись за дозой психотропного вещества, от которого точно бы стало легче, но Сокджин старался использовать их как можно реже из-за последствий, способных разрушить его личность быстрее любой болезни. Прозвучал сигнал, и Сокджин буквально выскочил из душного лифта, пересекая холл со снующими работниками и незнакомыми людьми, оборачивающимися на бледного, точно полотно, Кима, бегущего скорее к выходу. Морозный воздух обдал лицо приятным спокойствием, утихомиривая сердцебиение и пульсирующую боль в висках. Развязав вязаный серый шарф, Сокджин задрал голову к небу, глубоко дыша и выпуская клубы пара. Застегнув карман с бензодиазепином, и закрывшись от мира плотной стеной из музыки в наушниках, Сокджин, не оборачиваясь по сторонам и смотря перед собой, побрёл в сторону остановки. Дома было спокойно и тихо. Минимальное количество мебели и оптимальное света - действовали на Сокджина умиротворяюще. Повесив куртку на крючок, Ким порылся в карманах, чтобы достать таблетки, натыкаясь на бело-голубую визитку. Прокрутив её в пальцах, Сокджин сунул карту обратно, оставляя на «выброшу-как-нибудь-потом». Сокджину нравилась прохлада, и потому в квартире было на пару градусов ниже стабильных двадцати трёх. Стянув белую рубашку он отбросил её на кровать. В зеркале отразилась обнажённая спина, с отпечатками уродливых шрамов-полос, тут же закрываемая вязаным уютным свитером. Причина его психоза – детство, о котором Сокджин почти ничего не помнил, кроме мутных глаз отчима, заносящего руку для очередного удара, с повторяющейся просьбой: «лучше бы ты исчез!». Маленький Джин не понимал, почему и как он должен исчезнуть, и только годы спустя прочувствовал всю свою жалкость на собственной шкуре. Психотерапевты, как один, повторяли, что это всего лишь самовнушение, но Сокджин только кивал и хотел бы согласиться, но не мог. Он действительно был жалок – живущий в своей норе пескарь, вылезающий на белый свет раз в неделю, потому что боялся, что кто-то пронюхает о его страхах, засмеёт и накинется с плетью. Съев свой ужин и положив остатки в холодильник, Сокджин принялся редактировать муторный текст автора, который понятия не имел ни о строении предложения, ни о метафорах, ни о анафорах, и уж тем более, о метонимиях. Это был разорванный текст, из которого вышел бы неплохой сюжет к кино – таким способом, хотя бы, никто не умрёт от приступа омерзительного слога. «Кажется, - подумал Сокджин, - теперь это называется «уникальным стилем автора»». К сожалению, отказаться от работы он не имел права, а потому просидел до неприятного жжения в глазах, пока на часах зелёным не замигало «4:32 a.m.». Бессонница была обычным делом, а потому Сокджин не гнушался принимать снотворное. Перед тем, как таблетки действовали, Джину было страшно закрывать глаза – всякий раз, когда он оказывался в темноте, видел одну и ту же картину и шрамы начинали жечь, пусть и старые, давно затянувшиеся в безобразные линии, они вновь будто кровоточили. Прошла неделя, когда Сокджину снова нужно было выходить за дверь. В этот раз всё было гораздо хуже – приступ случился посреди застрявшей очереди в магазине, где кассирша не могла починить аппарат, а другие были слишком заняты потоками людей с бесконечными пачками, упаковками, пакетами и консервами. Сначала вспотели ладони, и сердце начало биться с ненормальной скоростью, отдаваясь в горле, отчего тошнило и темнело в глазах. Желудок сжался в рвотном позыве, и, в конце концов, Сокджин повалился на пол, цепляя стеллаж с мелкими продуктами, вроде шоколадок и жвачек, ударивший его по голове, и отключился. Белые стены, привычный запах стерильности и медикаментов, за не зашторенными окнами виднеется серое небо без намёка на солнце и крыши, покрытые слоем снега. Впервые за несколько месяцев Сокджин оказался в больнице и ругал себя за слабость, ненавидя больше прежнего, и считая себя слабаком. Отключился в магазине и, наверное, перепугал кучу народа. Теперь он вряд ли зайдёт туда снова – придётся искать новый. Сокджин смотрит на незнакомого человека, а тот ждёт, пока он заговорит, оценивающе осматривая каждую деталь лица, будто пытается прочитать мысли. Молодой и по-своему красивый – словно соткан изо льда и стали; пристальный взгляд, холоднее, чем зима за окном. В руках он сжимает бланк - с историей болезни – догадывается Сокджин и не выдерживает первым битву в гляделки, опуская глаза и смотря на покрытые белым одеялом ноги. В палату входит медсестра и говорит, что это Ким Намджун – его визитку нашли в куртке Сокджина и предположили, что это его новый лечащий врач. Намджун мог бы отказаться от приезда к незнакомому сумасшедшему, но отчего-то он был здесь, заставляя Сокджина сжиматься в точку под тяжёлым взглядом и чувствовать себя ещё более жалким. Медсестра уходит, оставляя их наедине. - Припадок в людном месте – часто это с тобой происходит? - Время от времени, - бормочет Сокджин, желая, чтобы этот человек покинул его палату, потому что ему неловко, ужасно стыдно и хочется побыть одному. Он чувствует, как сердце начинает биться скорее, и пальцы произвольно сжимаются в кулаки. - Смотри в глаза, когда с кем-то разговариваешь. – Намджун в долю секунды оказывается слишком близко и Сокджин вздрагивает, потирая вспотевшие ладони холодными пальцами. Ему абсолютно не нравится ощущать чьё-то дыхание настолько близко – мятная жвачка, одеколон и снег, с примесями городского смога. Сокджин снова отводит глаза и Намджун цепляется за его лицо пальцами, длинными, как паучьи лапы, с холодными и шершавыми подушечками, заставляя обратить внимание на свою персону. - Отпустите, - беспомощно выдыхает Сокджин и думает, как бы вырваться, защититься от этого психа, но тот держит слишком крепко, будто никогда не собирается отпускать. - Теперь ты мой пациент, - Намджун решает всё за Сокджина, - и я не отпущу, пока не поднимешь на меня глаза. Ему требуется несколько секунд, чтобы пересилить себя. Радужка глаз Намджуна затягивает – оторваться невозможно, и Сокджин слабеет, перестаёт сопротивляться и ему больше не страшно. По крайней мере, до тех пор, пока Намджун не убирает пальцы и сам не отводит взгляда, вставая с кровати Сокджина и выпрямляя спину. Он был первым доктором, добившимся результата, пусть и не самого яркого по мнению других, но, по крайней мере, сердце Сокджина больше не долбилось о грудную клетку, а вернулось в прежний лад, словно он находился в одиноком спокойствии своей комнаты. Ладони больше не потели и пальцы не сжимались в кулаки, царапая внутреннюю сторону острыми коготками. Намджун больше не глядел на него, изучая виды из окна.