Hug me.

Приближалась весна. Она ощущалась в поблёскивающем тающем снеге, в ярком солнце и расчищающемся от зимних туч небе. Весна и пахла по-особенному: обновлениями, какими-то переменами и ожиданиями новой жизни. Намджун перестал лечить Сокджина несколько недель назад – это было больше не нужно. Джин отлично справлялся в толпе, но не оттого, что болезнь ушла, а потому, что он чувствовал – Намджуну требуется куда большая поддержка, чем ему самому. Сокджин проводит время за готовкой, в то время как Намджун читает на кухне, вслух цитируя занятные выдержки – от журналов 18+ было решено избавиться. К себе возвращаться не хотелось – Дом Намджуна, имеющий не самую лучшую историю, действовал успокаивающе, и ничуть не угнетал. Он вдруг стал для Намджуна тёплым и уютным, по-настоящему родным. Весеннее солнце обещающе подглядывало через белые занавески и слепило глаза, а Намджуну, за долгое время, хотелось улыбаться. Были ли то дело в весне и витающем запахе блинчиков или в присутствии Сокджина, стоящего у плиты – он не знал. Он привстал со стула, обвивая руки вокруг талии Сокджина и целуя его в затылок. - Ты ванилью пахнешь, - сообщает Намджун. - Конечно, ты же случайно высыпал на меня упаковку, когда доставал чай из ящика. - Извини. – Намджун хрипит над ухом Сокджина и тот покрывается мурашками, чувствуя его дыхание на шее. Джин расторопно отталкивает прилипалу-Джуна, когда видит начинающие чернеть блины. - Если будешь вести себя так, то мы останемся без завтрака. - Я не голоден – может, лучше, займёмся чем-нибудь более полезным, нежели поеданием зловредного холестерина? Что насчёт белка? Сокджин вспыхивает и ударяет Намджуна по плечу, обзывая извращённым придурком. Тот громко смеётся, но отступает, зная, что после завтрака Джин точно не откажет – не посмеет, не сможет – сам начнёт скулить, как всегда. Намджун уговаривает Сокджина переехать к нему и требуется несколько секунд, чтобы тот согласился. Они проводят интернет по настоянию Сокджина, чтобы тот мог работать, как и прежде, вне компании, редактируя тексты и отправляя их по почте. Намджун пишет справку, полную вымышленного бреда, что Сокджину нельзя контактировать с людьми слишком часто, а потому редакции придётся вызывать Сокджина раз в месяц – не больше. Всё это сочинение скрашивает серьёзная докторская печать и вычурная подпись Намджуна. Сокджин кусает губы, пока Намджун гортанно рычит ему на ухо, больно кусая за мочку и двигаясь слишком грубыми рывками, оставляя синяки на бёдрах Джина. Они отчаянно прижимаются друг к другу, когда их накрывает, и жар распространяется по всему телу – трепещущему, одному целому комку эмоций и острых ощущений. Душ принимают вместе, и Намджун не сдерживается, в который раз за вечер, прижимая Сокджина к скользкой стене и водя руками по округлым плечам, вслушиваясь в робкие стоны, перерастающие в более громкие и чертовски заводящие крики, эхом отдающиеся от кафеля. У Сокджина появляется свой собственный шкаф, куда он выкладывает вещи из сумки, раздумывая купить что-то более открытое - он и так перетаскал все майки у Намджуна, что тот начинал возмущаться. - Я замечал, как ты на меня смотришь, когда я в твоей одежде, - говорил Сокджин и Ким отвечал чем-то похожим на: «когда ты в моей одежде, я хочу быть в тебе» - с его уст это звучало жутко несуразно и Джин смущался, тыча того в рёбра – Намджун ненавидел щекотку и изворачивался. Стоя у Зеркала, Сокджин наблюдал, как оттаивает лёд, и вскоре здесь должно было блистать озерцо, возможно, удалось бы даже поплавать, хотя Джин и не умел этого. Но Намджун хороший учитель и обязательно научит его. Летом. Ким подобрался к Сокджину со спины, обнимая того и закрывая глаза, не желая видеть ничего – только ощущения и еле уловимый запах еды и мыла от Джина. Покачиваясь на переплетённых ногах, они наблюдали, как осколок льда отделяется от большой части, проплывая короткую дистанцию и врезаясь в другой кусок, ломаясь и множась. То была десятилетняя годовщина с пожара и Сокджин провёл весь день, готовя традиционные блюда, которые они съели вечером. Он выкрал свободную минутку, чтобы пойти остудиться, к тому же смотреть, как весна забирает свои права - завораживало. - Я однажды подумал, что ты и Дом – одно и то же. - Я однажды сказал, что ты проницательный и никогда не возьму слова назад. - …такой же одинокий и отстранённый. На деле тебе просто нужен был кто-то, кто включит свет. – Сокджин оборачивается к Намджуну, смотря на него снизу вверх. – Мы оба ненормальные. - Психи, - кивает Джун и улыбается. - Сумасшедшие. - Чокнутые на всю голову! - Кажется, я люблю тебя, - произносит простую, очевидную истину Сокджин и Намджун замирает, сцепляет руки, будто боится, что после сказанного Джин захочет прыгнуть в воду и сгинуть в ледяной пучине от стыда – но он и не собирался. - А я знаю это наверняка, - уверяет Намджун и смотрит на выжидающего Сокджина, тянущего из него слова, которые так тяжело произнести в первый раз. Чертовски сложно. Язык не поворачивается, а всё его существо вопит, бьётся где-то в районе грудной клетки, требуя решительных действий. – Я люблю тебя. Сокджин закрывает глаза, кутаясь в объятиях Намджуна и подставляя лицо ярким, но всё ещё холодным лучам солнца. Он знает, что сегодня ночью ему не приснятся кошмары, как и завтра. Пусть они не приходят ещё пять-десять лет – никогда, потому что он уверен, что Намджун будет рядом, и, если что-то потревожит Сокджина, то тот обязательно расшугает всех демонов и запрёт их, снова, обнимая Джина и шепча что-то успокаивающее на ухо. Сокджин никогда не вслушивался в те слова - они перерастали в приятный убаюкивающий шелест, вместо тех сказок, что обычно родители рассказывали своим детям. Сокджин больше не чувствовал себя ненужным уродцем, и принял своё тело и то, кем он является, как должное, потому что другого не имел, и, впрочем, не нуждался. Это настолько просто, что становилось смешно от своей прошлой глупости. Стараться испещрять себя шрамами лезвий поверх уже имеющихся, полагая, что это отчего-то спасёт, будто бы с выпущенной кровью могли уйти все проблемы. Принимать антибиотики, различая их названия по цветам или форме - что за дурацкий абсурд?! Сокджин никогда не забудет то, что было с ним давно, но он постарается запереть это там же, где оно и должно быть – в прошлом. В книге, с переклеенными страницами в разводах, ветхими и слабыми, но не исчезающими, продолжающими болтаться на корешках, некрасиво - раздражительно действуя на подсознание, как запёкшаяся болячка, которую хочется отскрести, даже зная, что та начнёт снова кровоточить, да ещё и шрам останется. Сокджин пообещал себе быть сильным, каким был и Намджун, рассказывая забавные истории о своих погибших при пожаре друзьях. Он ведь мог посмеяться над неуклюжестью Чимина, странностями Тэхёна, ворчливым лентяем Юнги, прозорливостью Хосока и использующим своё положение младшего – Чонгуком. Намджун мог легко рассказывать о них часами напролёт, и, казалось, комнату вновь заполнял их смех и шутки над Паком – они оживали, там, в Доме, и обои покрывались сиреневыми цветками - ужасное решение вожатой воспитательницы, - не тронутые пламенем и не обгоревшие при пожаре. Намджун заканчивал, обычно, резко замолчав. Его смех затихал, он, на секунду-другую задерживал дыхание, пока Сокджин не обнимет его, притягивая к себе и не поцелует. У них обоих были сломленные души вместо сломанных конечностей; у Намджуна были внутренние шрамы, а у Сокджина – вывернутые наизнанку, изображающие примерное состояние Джуна, но они находили поддержку в руках друг друга, в словах и губах. И это то, что действительно было важным.